Меч Черный Огонь - Джеймс Логан

Если бы в нем осталась хоть капля гнева, он, возможно, ударил бы кулаком по стене, оскалив зубы от надвигающейся кончины. Сражался бы до последнего против умирания света. Но за ночь его ярость сгорела, и у него не осталось ничего, кроме чувства глубочайшего сожаления. Как будто с него сняли завесу, позволив ему впервые ясно увидеть свою жизнь. И то, что он увидел, было ложью. Иллюзией, которую он создал и в которую убедил себя поверить, потому что было легче заявить, что мир поступил с тобой несправедливо, чем признать, что ты сам виноват. Но теперь он увидел безрассудство вместо храбрости. Высокомерие вместо уверенности. И вместо остроумия он увидел… на самом деле, нет, он гордился своим серебряным языком, и любой, кто осуждал его за это, мог отправляться в ад.

Но суть оставалась прежней.

Он был совсем не тем человеком, за которого себя принимал.

Амисия, его великая любовь со времен учебы в академии, назвала его трусом, когда он стоял над трупом Джорджио Кастори. Ашра назвала его так же, когда он пытался спрятаться на дне бутылки после убийства великого герцога. Он отверг ее заявление, так же как убедил себя, что Амисия ошибалась.

Но сейчас он не мог этого отрицать.

Он говорил себе, что именно гордость заставила его принять вызов Джорджио Кастори. Что именно гордость помешала ему помириться с отцом. Но это было не так. Он принял вызов Джорджио, потому что не хотел выглядеть слабым. Он никогда бы не протянул отцу оливковую ветвь, боясь отказа.

Он позволял страху управлять собой в моменты, которые действительно имели значение.

Возможно, Ашра и Амисия были правы. Возможно, он был трусом.

Теперь он мог сделать только одно — попытаться умереть храбро.

Надо было выбрать меч, мрачно подумал он. Вместо этого он предпочел виселицу, рассудив, что, поскольку процесс повешения займет больше времени, это может все изменить. Возможно, спасение придет в те драгоценные дополнительные мгновения, когда веревка будет накинута ему на шею. Теперь он спросил себя, не было ли это просто трусостью. Отчаянной попыткой отсрочить неизбежное.

Лукан тихо выругался, страх снова зашевелился в нем, и сказал себе, что, если он каким-то образом переживет этот день, постарается стать лучше. Более ответственным. Более внимательным. Менее импульсивным. Черт возьми, может быть, я даже буду меньше пить. Хотя он мог бы прямо сейчас выпить рюмочку-другую бронзового парвана. Немного алкоголя дало бы мужество, которое помогло бы ему встретить грядущее лицом к лицу. По крайней мере, это могло бы согреть его и не дать замерзнуть по дороге на виселицу. Он не хотел, чтобы люди видели, как он дрожит, и подумали, что это от страха.

— Похоже, леди Марни все-таки не нашла тебя запоминающимся, — сказала Ашра у него за спиной.

— Думаю, что не нашла, — ответил он, поворачиваясь к воровке. Она сидела совершенно неподвижно, закрыв глаза, и на ее лице была бесстрастная маска, к которой Лукан так привык. Она не ходила взад-вперед и не размышляла; если у нее и были сожаления, то, похоже, она примирилась с ними. Спокойная и прагматичная, даже в конце, подумал он, желая, чтобы и сам чувствовал то же самое. Видя, как воровка излучает знакомую невозмутимость, он спросил себя, не вообразил ли он себе ее страстную вспышку прошлой ночью. Но нет, не вообразил.

И он не забыл, что она сказала.

Как и правдивость ее слов.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, необычный вопрос для его языка.

Ашра резко открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Один уголок ее рта, возможно, слегка изогнулся, когда она отвела взгляд; он не был уверен.

— Я надеялась снова увидеть солнце, — ответила она после паузы.

— Боюсь, на это мало шансов.

— Жаль. — Ее глаза снова встретились с его. — А как насчет тебя?

— Я… — Он мог бы сказать многое, но остановился на мысли, которая крутилась у него в голове. — Я бы хотел снова увидеть Блоху. Просто чтобы… — Он пожал плечами и раздраженно выдохнул. — Извиниться, я полагаю. И рассказать ей, что значит для меня ее дружба.

— И что же она значит?

— Все. — Это было осознанием, к которому он пришел в какой-то момент ночи — слишком поздно, как и во всем остальном. Его детство было одиноким; Амисия и Жак были его единственными друзьями — или любовницей, в случае с первой — в академии. Он не видел и не слышал ни об одном из них с тех пор, как его исключили. И хотя с того времени он встречал на своем пути много людей — некоторых он мог бы даже назвать товарищами, — никто из них не был ему таким другом, как Блоха. Никто из них не отдавал так много и не просил так мало взамен. И то немногое, о чем она просила, я ей не дал. Он почувствовал, как холодный кулак сжал его сердце. Сейчас слишком поздно.

— Она уже знает, — ответила Ашра, словно почувствовав его сожаление.

— Ты так думаешь? — спросил он, ненавидя хрупкую надежду в своем голосе, но так сильно желая в это поверить.

— Я это знаю.

Лукан хотел спросить, откуда у нее такая уверенность, но приближающееся эхо шагов заставило его замолчать. На это не было времени. Ни на это, ни на что другое.

— Три человека, — пробормотала Ашра. Она нахмурилась. — Нет, четыре.

Может быть, это леди Марни и ее окружение, подумал Лукан, и в нем мелькнула последняя отчаянная надежда. Или, может быть, Разину все-таки удалось подергать за какие-то ниточки.

— Ботинки, подкованные гвоздями, — добавила Ашра, приподняв брови, словно говоря хватит лгать самому себе.

Ее правота подтвердилась, когда появились четверо Искр во главе с тем же суровым охранником, который сопровождал Миско прошлой ночью.

— Пора, — проворчал мужчина, отпирая дверь камеры.

— Для чего? — ответил Лукан, напуская на себя непринужденность, которой не чувствовал. — Для завтрака?

— Казнь.

— Руки за спину, — крикнул один из Искр.

— Он сказал слишком много слов? — спросил Лукан, кивая на сурового гвардейца. Второй Искра неприятно улыбнулся.

— Выходи, — сказал первый, открывая дверь.

— Мне и так хорошо, спасибо. — Лукан взглянул на Ашру, надеясь увидеть блеск в ее глазах, что-то, что могло бы подсказать, что у нее есть план дерзкого побега. Но воровка просто ответила на его взгляд и пожала плечами.

— Давай просто покончим с этим, — сказала она, вставая с кровати.

— Нет, — ответил он, подходя ближе и понижая голос до шепота. — Я не собираюсь безропотно лезть в петлю. —