Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Это зрелище было ударом в грудь, нутро моё ухнуло в сапоги. Мне вспомнилась ночь, когда я застал Аарона и Батиста в оружейной Сан-Мишона, целующихся в свете горна. Кортес и Батист тоже целовались, тела переплетены, кожа к пылающей коже. Рубаха Батиста была отброшена, штаны расшнурованы, руки мастера-кузнеца погружены внутрь. Рты их были едины, страсти — пламя, и Кортес охнул, когда Батист оттащил его за шкирку, заставив человека пониже опуститься на колени. Кортес прижал рот к коже Батиста, и поцелуи поднимались вверх, вверх, к…

— Мы не помешали?

Парочка вздрогнула, когда заговорил Лаклан, и Кортес поднялся на ноги, попятившись. Батист был в ужасе, глаза распахнуты, лицо обескровлено, губы приоткрыты в потрясении.

— Лаклан, — прошептал он. — Габриэль…

Кортес выглядел сконфуженным, ища какой-нибудь путь к бегству, пока я шипел.

— Усердно трудишься над Пьющей Пепел, мастер-кузнец? Всё своё мастерство в дело пустил?

— Я… прошу прощения, шевалье. — Тёмные его глаза встретили мои, костяшки прошлись по обожжённым щетиной губам. — Простите меня, я… мне надо вернуться к горну.

— Зачем? — фыркнул Лаклан. — Жара тут и так, по виду, в достатке.

— Убирайся отсюда, Лаклан, — рыкнул я, не сводя глаз с Батиста. — Встретимся позже в замке. Нам надо поговорить.

Лаклан ухмыльнулся, оглядев Батиста с ног до головы.

— Не нам одним.

Я схватил его за руку, когда он повернулся уйти.

— Держи это при себе, слышишь? Ни единого, мать его, слова никому. Особенно Аарону.

Лаки поднял руку, наполовину торжественно, наполовину с восторгом.

— Слово угодника-среброносца.

Я нахмурился, когда старый ученик развернулся на каблуке, подмигнув Батисту на прощание. Кортес откланялся, торопливо проскользнув мимо моего хмурого взгляда, поджав хвост. С невнятным бормотанием Батист двинулся было следом, но я удержал его рукой за плечо. Я ждал, пока мы не остались одни, и упрёк всё это время вскипал у меня за зубами.

— Батист, какого чёрта ты творишь?

— Я… — Он стиснул челюсть, не встречая моего взгляда. — Это не то, чем кажется, Габ…

— А чем тогда? Ты должен быть здесь и чинить Пьющую Пепел, а вместо этого… — Я стиснул зубы, ища слова. — Ради всего святого, Батист, Аарон там наверху спит в конском дерьме, а ты тут седлаешь другого мужчину!

— Не суйся в мои дела, Габриэль.

— Это и мои дела! Вы мои друзья! Я видел, как вы с Аароном отказались от всего! Бросив вызов Церкви, Ордену, всему, что у вас было, лишь бы быть вместе! И в мире, прогнившем до половины пути в ад, ваша любовь была тем единственным, что, я знал, переживёт всё это!

— Ты всё ещё в это веришь? — фыркнул он. — Как думаешь, что станет с нашей любовью, когда мне будет пятьдесят, Габриэль? Когда мне будет семьдесят? Думаешь, он будет любить меня тогда?

Я стиснул челюсть, и голос мой смягчился, когда его выстрел попал в цель.

— Ни один человек не знает, что принесёт завтра, брат. Я знаю наверняка лишь одно: Аарон любит тебя сейчас.

— И вот так он это показывает?

Батист вырвался из моей хватки, развернулся с рыком и ударил кулаком в стену так сильно, что костяшки раскололись. Острый, как лезвие, запах крови пронзил воздух, и зверь внезапно змеёй взвился из моей тьмы, замерев в одном дрожащем вздохе за прутьями.

— Он не прикоснётся ко мне, Габриэль! Ты понимаешь, каково это?

Я отступил на шаг, нутро перевернулось, когда тот красный запах поцеловал воздух, язык прилип к зубам.

— Я понимаю, что всякий отказ Аарона исходит не от недостатка любви, а от её избытка. Ради всего святого, разве ты не видишь? Он не хочет причинить тебе боль!

— Я вижу, что мой собственный муж смотрит на меня, как на яд, а сам он в одном глотке от ада!

— Аарон и есть в аду! Мне слишком хорошо знаком жар того пламени!

Батист глубоко вздохнул, мурашки бежали теперь по его коже. И, вперив в меня глаза, ставшие тёмными, как грех, он прошептал в окровавленный воздух:

— Я знаю, что знаком.

Он шагнул вперёд, зрачки набухли так, что почти поглотили глаза. И, облизнув сухие губы, поднял руку, ярко-багряную на костяшках, капающую с кончиков пальцев.

— Тебе не обязательно гореть в одиночку, Габриэль.

Я отшатнулся, и ножи холодного ужаса вонзились мне в нутро.

— …Какого чёрта ты несёшь?

— Всего чуть-чуть, Габ, — взмолился Батист, дрожа. — Всего один укус.

— Это не ты, Батист. — Я смотрел на него в ужасе, сердце громыхало. — Семеро, мать их, Мучеников, это не ты. Я знаю, у вас с Аароном нелады, но это не выход. Ему нужна твоя сила, теперь больше, чем когда-либо!

— Бог свидетель, я пытался! Я молил Бога пронести эту чашу мимо меня, но я не могу забыть блаженство того Поцелуя! Аарон зовёт это грехом, как некогда серебряные братья! А я говорю: нет греха в любви! Никакого греха не может из неё родиться, ибо никакое зло не рождается из того, что божественно!

Эти слова поразили меня, и истиной, и узнаваемостью, — проповедь, что произнёс Сантьяго не далее как прошлой ночью, вновь отдалась эхом в моём черепе. Я мог вспомнить, как пил из моей Астрид, — нескончаемые ночи крови и огня в нашей постели, любовь меж нами, выписанная глубочайшим красным. Но я тряхнул головой, чтобы прояснить её, зубы остры на языке, отрывая взгляд от его окровавленной руки.

— Возвращайся к работе, Батист. Никогда больше не говори мне об этом. Я хочу, чтобы Пьющая Пепел была цела, а мы убрались из этого проклятого места к исходу недели, ты меня, мать твою, слышишь?

Он смотрел ещё миг, и то ужасное, адово желание горело в его глазах.

— …Слышу.

Я едва не бежал со склада, вытаскивая трубку, когда вырвался обратно в литейню. Я метнул хмурый взгляд на месье Кортеса, проходя мимо, но он отказался встретить мои глаза. Я увидел Пью, лежавшую на его верстаке, звёздная сталь мерцала красным в свете горна. Но пот, жар, запах всех тех тел наполнили мне лёгкие, и я, шатаясь, выбрался на улицу, чиркнул огнивом и втянул полную чашу в горящие лёгкие.

Причастие омыло меня, жидкое, как вода, и слабое, и дым, что я выдыхал, едва не вышел рыданием. Какая-то мать прошла