Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Габриэль… Это не моя вина. Уж ты-то…

Крики раскатились по двору — лейтенант Матьё мчался сквозь давку с отрядом лучников за спиной. Они несли механические луки, полностью заряженные, железные прицелы уже пылали. Я оглянулся на Аарона, слёзы в глазах.

— УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

Стрелы полетели, и Аарон откатился в сторону, Батист выкрикивал его имя. Когда ещё один горящий залп рассёк ночь, Аарон с одним отчаянным взглядом на возлюбленного швырнул себя на статую Эванджелин. Известняковые крылья треснули, когда он оттолкнулся вновь, пролетел над Le Chemin des Anges и приземлился на ближайшую крышу. Шарлотта крикнула «Сбейте его!», и ещё больше стрел полетело, пламя пронзало ночь. Но Аарон был уже далеко, с крыши на крышу, теперь лишь тень, переброшенная над домами на круче и замком за ними.

И в холодный ночной воздух я прошептал:

— Au revoir, mon ami.

Я услышал стон среди обломков и протянул руку к брату рядом со мной. Лаклан взял меня за руку, кашляя красным, пока я поднимал его. Я старался не замечать его запаха, размазанного по моим костяшкам и капавшего с его кожи, пока я держал его прямо.

— Цел, брат?

— Б-буду цел. Через в-вздох-другой. — Он поморщился, потянувшись за трубкой, что я предложил, пуская кровавую слюну сквозь разбитые губы. — Я предупреждал тебя, что этому у-ублюдку нельзя доверять, Габ.

— И всё же ты клялся мне, что поручишься за его поведение, — раздался голос.

Я поднял взгляд и обнаружил деда на ступенях собора, окружённого двором. Горожане выглядели перепуганными, но глаза барона горели яростью, пока он впивал разрушение: расколотые плиты, поваленные статуи, окровавленные солдаты — всё это в нескольких шагах от священной земли. Шарлотта стояла подле него, обнажённый меч в руке.

— Мои извинения, барон, — сказал я, низко поклонившись. — Похоже, мы с братьями задержались в Городе Львов дольше, чем нам были рады. Думаю, нам лучше откланяться.

Тёмные глаза блеснули, морской ветер шептал среди обломков. Несмотря на ярость барона, голос его смягчился.

— Мне искренне жаль это слышать. Я надеялся, что моё предложение…

— Сердечно благодарю тебя за него, дедушка. Но Бог свидетель, я его недостоин. Если ищешь того, кто достоин, взгляни на свою правую руку.

Дед нахмурился, глянув на Шарлотту, но глаз кузины был прикован ко мне. Тогда заговорил Лаклан, шипя красным дымом сквозь разбитые губы:

— Хочешь уйти прямо сейчас?

— Чёрт возьми, да, иди собирай своё барахло. Мы покидаем этот город нынче ночью.

— Но, Габ… — Батист шагнул из толпы перепуганных верных, глаза в синяках скорби. — Мы не закончили работу над Пьющей Пепел.

— Я думал, тебя больше заботит починка твоего брака, брат.

Тогда он повесил голову, опустив глаза.

— Я клялся помочь тебе. Она не закончена.

Я выругался под нос, оглядывая бескровный люд, собравшийся на ступенях, хмурого шута и опешившего епископа, ужаснувшуюся знать и угрюмых жандармов, и наконец заметил знакомое лицо в толпе.

— Сколько до завершения твоей работы, месье Кортес? Если предположить, что отвлечений больше не будет?

Чернопалый глянул на Батиста, опустил глаза.

— День. Может, два.

— У тебя есть время до рассвета. — Я обернулся к большому чернопалому, что разглядывал булыжник с понурым видом. — Иди с ним, Батист. Сработаешь достаточно быстро — может, мы сумеем нагнать твоего мужа. Лаки, — сказал я, поворачиваясь к старому ученику, — забери наше снаряжение из оружейной. Я раздобуду нам припасов. Уходим с солнцем. И смой ты, мать твою, кровь с лица, а?

Я поднял взгляд на деда, нутро в огне.

— С твоего позволения, разумеется, добрый барон?

Дед погладил подбородок, кончики пальцев коснулись золотого значка на лацкане — того же горящего клинка, что носила кузина. Те шёпоты на морском ветру словно сгустились, тени залегли глубоко, мерцающий свет факелов подчёркивал взгляды жандармов, знати, старика, что смотрел на меня сверху глазами моей мамы.

Но наконец он кивнул.

— Тебе надо убить короля.

— Merci.

Прижав одну руку к ноющему нутру, я глянул на братьев.

— Давайте убираться отсюда к чертям.

XIII

ДОСТАТОЧНО ГЛУБОКО, ЧТОБЫ УТОНУТЬ

Аржен, похоже, рвался обратно на дорогу не меньше моего.

Мой тарреун тихо заржал, когда я свалил охапку снаряжения на пол конюшни, выкроив миг, чтобы погладить его шею и пробормотать, что всё будет хорошо. Припасы были собраны, и я даже стянул из дедова погреба бутылку-другую — а то и шесть — на дорогу на восток. Сердце моё разбивалось о рёбра от собственного грохота, горло было сухим, как засуха, пока я шагал обратно через двор, взлетая по лестнице к будуару через три ступени. Силясь не замечать запаха слуг и солдат вокруг, песнь их пульсов была почти невыносима. Я воображал, как Аарон вонзает клыки в горло того бедного парня, проваливаясь в тьму, которой так долго ускользал. Руки мои дрожали, когда я добрался до опочивальни, и думал я лишь о том, чтобы схватить снаряжение и поскорее добраться до горна.

— Шевалье.

Шёпот был тёплым, как дым из трубки, и нутро моё ухнуло, когда я обнаружил, что Одетта снова ждёт в будуаре. Служанка стояла у моей постели, в бледной муслиновой блузе и коротком корсаже старо-небесной синевы, длинные чёрные волосы спадали на плечи, такие же бледные и гладкие, как крылья ангелов. Запах её был безумием — лунная кровь и нежные духи, — и, как я ни пытался обуздать свой нрав, удержаться вполне не сумел.

— У меня нет на это времени, мадемуазель.

— Я слышала, вы нас покидаете?

— Ты слышала верно. — Я зашагал к шкафу, собирая снаряжение и запихивая его в седельные сумки. — Так что, если ты не против…

— Я принесла вам прощальный подарок.

Губы служанки скривились, когда она извлекла из-за спины бутылку, тёмные глаза тлели, пока она надламывала бледную восковую печать. Когда Одетта поднесла бутылку к губам, глаза мои были прикованы к её горлу, наблюдая поэзию движения, пока она глотала, долго и глубоко. Запах её наполнил мне лёгкие, опаснее любого яда, и, всё ещё с закрытыми глазами, она оторвала бутылку от губ и продолжала лить — вино струилось по подбородку, вниз по шее, по блузе, и муслин промок красным, прозрачным теперь. Веки её затрепетали, открываясь, прикованные к моим, и Одетта провела