Магазин жутких игрушек - Влад Райбер

убийцу, вгляделся в прорези маски и не увидел глаз. Мне стало ясно, кто она. Та убитая девушка, лежавшая в подвале. Оливий воскресил ее из мертвых. Стоило о нем подумать, и сразу послышался его смех.

– За что? – кое-как выговорил я, отползая к лестнице.

Девчонка в маске встала на четвереньки, выгнула спину, зашипела и отпрыгнула в темноту. Она будто и вправду была дикой кошкой.

– За что? – повторил малиновый коротышка, склонившись над мертвым. – А то бы и не за что? Знаешь ли ты, что твой друг и был одним из убийц? Это он в приступе гнева выколол девочке глаза! Она до сих пор слепая. Но, как видишь, я ее оживил. Поселил в ее тело кошачью душу. В подвалах много кошачьих душ… Я ее обучу, она станет человеком. Но пусть умрут все, кто убил девочку. Тогда она совсем оживет.

Я молил, чтобы коротышка оставил меня в покое, но он только издевательски смеялся и подзывал свою кошку в девичьем теле:

– Муся, а Муся… Киса-киса-киса!

Она ползала перед ним на коленках, сновала по-кошачьи. Я не мог вынести этого дикого зрелища.

При мне зарезали моего приятеля. Я выбрался из люка, ушел в холод и ночь. Мне хотелось сесть где-нибудь в сугроб, и плевать, если замерзну насмерть. Тоска рвала душу. Не было мне покоя – где бы я ни устроился на ночлег, везде появлялся коротышка. И никто не станет мне помогать.

Бездомные никому не нужны.

* * *

Все-таки мне удалось на какое-то время отделаться от коротышки. Дожил до весны, а там уже стало не надо прятаться от морозов. Нашел крышу и переночевал.

Чаще всего я устраивался на окраине города, в районе Трудпоселка. Думал, оттуда никто не прогонит.

Одним дождливым вечером я задремал на заброшенной автобусной остановке, и меня растолкала старая нищенка, сказала, что лучше бы мне тут не спать. Недавно здесь убили одного бездомного – закололи ножом в сердце. И это был не первый случай! Кто-то нас убивает.

– Знаю, знаю! – ответил я. – Сам видел убийцу!

Раз такое началось, я решил не молчать, а предупредить всех нищих. Стал рассказывать о коротышке с малиновой кожей и про ожившую девчонку в маске кошки.

Никто из бомжей об этой паре не слышал. Они сомневались в моей истории. Как это я видел их, но сам остался жив?

– Говоришь, ночевал с Темой и видел, как его зарезали… Так ты сам его и убил! Да? – прямо обвинил меня один старик. – Хотел получить его «берлогу», так? Вот и убил его! Признайся!

И я перестал рассказывать своим про этих бесов. Безнадежный мы народ. Никому не доверяем, каждый сам за себя.

Оливий говорил, что девочка с душой кошки мстит за свою погубленную жизнь. Я ту девочку не трогал, а видел ее уже мертвой. Мстить мне не за что. Но я все равно ее боялся. Так много стало слухов про зарезанных бомжей. Кому-то пронзили сердце, а кому-то порезали горло. Может, она убивает всех без разбора!

Страшно стало засыпать. Я боялся очнуться с ножом в груди и увидеть над собой белую маску с пустыми прорезями.

Так мне было страшно, что я соорудил себе подобие бронежилета. Нашел на свалке сковороду, обвязал веревками и сделал лямки. Надевал эту защиту на ночь. Спать с ней было тяжко. Не привык даже со временем, но зато мой сон стал чуток. Казалось, я сразу замечу, если меня кто-то коснется.

Иногда мне слышался во сне скрипучий смех. Малиновый коротышка был рядом, хотел ко мне подобраться. Почувствовав его присутствие, я сразу покидал то место.

Никогда бы с ним больше не видеться…

В ночь нашей последней встречи я пролез через забор на территорию старого детского лагеря. Там стояли летние фанерные домики вроде дачных. Было видно, что я не первый бродяга, который их нашел.

В одном домике была кровать с матрасом и подушкой. С улицы веяло теплом. Я так хорошо устроился, так крепко уснул, что, наверное, захрапел во сне, открыв рот.

Я почувствовал, как острые ногти вонзились мне в язык у самого корня, и немедленно проснулся. Пальцы с силой дернули. На миг стало невыносимо больно.

Я попытался ощупать рот языком и вдруг понял, что у меня больше нет языка, а горло наполняется кровью. Мне надо было ее сглатывать или сплевывать, чтобы не захлебнуться. Но и то и другое стало почти невозможным.

Рядом с кроватью стоял малиновый коротышка. Он вздрагивал, все никак не мог набрать достаточно воздуха, чтобы рассмеяться. Так ему было весело от моих мучений. В его пальцах висел мой язык.

– Нечего было про нас болтать кому ни попадя! – Коротышка наконец рассмеялся.

А я даже простонать не мог. Дышал носом. Кровь пузырилась и в ноздрях.

В комнате была и та девушка в белой маске. Она теперь не ползала на четвереньках, а стояла на двух ногах.

– Ну-ка, дочка, примерь себе! – Оливий отдал мой язык девушке.

Она приподняла маску, на секунду явив свое израненное лицо. Заглотила кусочек плоти, будто съела, и тут же произнесла что-то неясное. Мой язык явно прижился у нее во рту.

– Вот, хорошо! – обрадовался коротышка. – И глаза я тебе тоже достану. У меня уже есть один на примете. Пойдем, дочка, пойдем!

Они пролезли в пустое окно, оставив меня одного. Я думал, что умру…

Этого бездомного мужчину прозвали Тихим, потому что он с тех пор не разговаривал. Свою историю он записал на нескольких тетрадных листах и всегда носил их при себе в конверте без адреса. Будто это письмо, которое он хотел кому-нибудь отправить.

Не смотри в глазок

Рассказ Константина Руженцева

Вы когда-нибудь испытывали желание посмотреть в глазок просто так? Не потому, что вам показалось, будто кто-то стучал, и не потому, что услышали какие-то звуки за дверью, а просто ради интереса: не происходит ли чего в подъезде?

Вы идете через прихожую, проходите мимо двери, и хочется глянуть в глазок просто так. Знакомо ли вам это желание? Можете вспомнить, делали так хотя бы раз?

Я бы вам не советовал! У меня была такая привычка, и я за нее поплатился. Хотя, возможно, я не мог этого не делать. Это было компульсивным действием, ритуалом, навязчивым поведением: я шел из комнаты в кухню и смотрел в глазок, шел из кухни в комнату – снова смотрел в глазок, шел в туалет –