До края Степи - Мари Пяткина

«Пять яиц в его кладке было», — думала Ра, щурясь на брата. Как сказала бы механическая игрушка мальчика, прирождённые доминанты не адаптируются в системе, а пытаются её подчинить. Жила в Горыне абсолютная уверенность в собственном праве властвовать. Свободный от совести и милосердия, всё ещё свойственных цивилизованным копчанам да шахтарям обоих видов, он верил больше в собственную исключительность, чем в Змею-Праматерь и, кажется, испытывал презрение не только к людям, но ко всей Степи, каким-то образом выделяя лишь Рахель.

— С-слабы, вс-се вырожденцы…

— Они не виноваты!

— Пс-с. Я не убиваю невинных, — Горын покачал жирным пальцем и снова вытер руку о голову грелки, — а устраняю с-слабых, погрязших в с-социальных ус-словностях.

— Однажды ты рас-скаешься!

— Рас-скаяние — это признание ошибок, но я не ошибаюс-сь. Раскаяние — это признак с-слабости, а я — не жертва обс-стоятельств, я их творец. Я таков, какой ес-сть.

— Тогда когда-нибудь тебя убьёт такой же, как ты с-сам.

— Пс-с! — брат ухмыльнулся. — Я с-сам пос-строю с-свою гробницу. Но с-сперва — налеплю мавзолеев для с-своих врагов. И повс-сюду.

Глава 24

Монстр

Его привезли на закате. После пустого, свободного дня Степь наполнилась косыми парусами, под которыми неслись увешанные тюками верблюды. Смеясь и перекрикиваясь, Дети Ветра сгрузили награбленное в очередном набеге, в котором разорили небольшую копь с винокурней, отказавшуюся платить дань. Копчане рассчитывали на помощь и защиту шахтарей, а те не успели. Царская добыча — атаману, целый кувшин голдеров, куски поменьше — его бригадирам, остальное дербанили промеж себя бойцы. Кое-где вспыхивали и гасли драки, кто-то уже напился пьяным — ведь захватили и ходовой товар неуступчивых копчан, где-то резались в карты, торопясь проиграть друг другу свежую добычу. Рахель ходила между группками степняков, выискивая, чем бы самой разжиться, когда услышала:

— Помогите…

Она обернулась и встала как вкопанная. Из клетки с продуктами её звал совсем юный мальчик, как Адам по возрасту, может помладше и более рыхлый. Бледный домашний копчанин в дорогой качественной термухе. Пока ещё чистый, без мерзкого запаха немытого хумуса, которому и испражняться негде, он цеплялся за прутья и глядел с отчаянием.

— Помогите, добрая госпожа, — повторил он и слёзы полились из его огромных глаз, как у ребёнка. Адам уже давно не плакал, а этот плакал, насмерть перепуганный.

— Меня зовут Дима, мне семнадцать лет, меня похитили… — бормотал он. — Мои родители дадут выкуп, всё отдадут…

— А живы хоть родители? — спросила Ра и тут же пожалела, что говорит с едой, слушает речи и чувствует её запах. «Не играй с едой» — внушал когда-то старый скотский лекарь Абрра.

— Я с дядькой за вином поехал, — мальчик покивал, разбрызгивая слёзы. — А сам гидропонник. Верующие мы. Родители дома остались…

— Верующие не должны с-спиртное пить, — Рахель ухмыльнулась и бросила ему энергетический батончик.

Лакомство пацан поймал, но есть не стал, держал в руке, изливая слезами пережитый ужас.

— А мы и не себе, — сказал затем, — а на перепродажу в шахту. И тут они как налетели…

В соседней клетке лежали бесчувственные иные пленники, Ра видела, что они ранены и слышала запах их крови, этим было не помочь.

— Я подумаю, что можно с-сделать, — нехотя произнесла она и отправилась назад.

Ключ от клеток был у Горына. Без позволения атамана другие в клетку не совались, только тлятину просовывали да воду, а когда приходило время, продукт выводили по одному, говорили, мол, пора «отпустить», и в самом деле отпускали его душу к старым людским богам. В кого хумус верил — туда и отправлялся. Рахель твердо знала, что у людей есть душа, зачастую более тонкая, чем у репти. Иногда они кричали, уходя, тогда другие, оставшиеся, нервничали, даже болели от горя, и брат негодовал, что мясо горчит. Она откинула полог и зашла в шатёр.

Игорр рассматривал и щупал новую девушку: облаченную в рабский ошейник худышку с короткой стрижкой и шестыми пальцами на ногах. Та тоже плакала от ужаса, хоть он особо не обижал, просто шарпал с любопытством, как сытый мотылёк пойманную мышь.

— Тёплая, — сказал, повернувшись. — Хорошо.

Пышной грелки нигде видно не было, может, уже в костре шкварчала. Горбатая сидела, забившись в угол. Рахели стало противно, она прищурилась на брата.

— Ты с-скупой, — на старом наречии сказала вместо приветствия и презрительно подняла на затылке гриву. — Мерзок.

— С-с чего мне щедрым быть? — удивился Горын.

— Ты с-старший мужчина моего рода здес-сь, но ничего не подарил родной с-сестре, лишь одолжил подобно тому, как рабам даёшь ошейники, а музыканту инс-струмент. Ты не берешь меня за добычей, я не имею ни собс-ственного золота, ни с-скота. Отцу было бы с-стыдно от твоей с-скупости и трус-сости за мою чешую.

Грива брата поползла вверх.

— В твоём возрас-сте у отца уже была с-семья, ты же одинок. Я — твоя с-семья, и у меня нет ничего, как у пос-следней нищей. Матери было бы с-стыдно от того, каков ты.

Брат смотрел на неё с удивлением и негодованием, грива привстала, зрачки сузились в точки, но Рахель не опускала ни взгляда, ни собственной гривы. Вдруг он рассмеялся.

— Ладно, я буду щедрым. Ты хочешь золота? — он встал и новая грелка по-птичьи вскрикнула, но брат не обратил внимания. Он поднял кувшин, стоящий у стены, и высыпал на ковёр горку магнитных голдеров.

— Бери, с-сколько унес-сёшь, и не говори, что мать с-стыдилась бы меня! — великодушно сказал он и зажмурился, сам собой довольный.

— Мне не надо твоего золота, — высокомерно ответила Рахель. — У тебя ес-сть рабы — у меня нет с-своей грелки. У тебя ес-сть шатёр — у меня нет с-своего жилья. У тебя с-сотня верблюдов — я тряс-сусь на твоём, за твоей с-спиной.

— Пс-с тебя подери! — даже с каким-то уважением произнёс Горын. — Ты поразительно наглая и жадная. Что, прис-смотрела пленника?

— Да.

— И верблюда?

— Хочу твоего.

Горын расхохотался с видимым удовольствием. Это было нечто новое и ему понравилось, по крайней мере развлекало.

— Прос-си много — получишь что-нибудь. Прос-си мало — ничего не получишь, — Рахель пожала плечами.

— Выберешь из табуна с-себе с-самку пос-спокойнее, — сказал он. — С-седло я дам. И грелку