Водяной 5 - Константин Паули

По этой и ряду других причин мы такое слово обычно избегали и не произносили.

Однако применительно к шуликунам… да, пожалуй, спорить не буду. Эти — истинные мрази. Одно их существование — оскорбление для стихии Воды. Шуликуны не те, с кем можно договориться. Они — стая, которая набрасывается скопом и в своём безумном экстазе способна даже убить. И сейчас эта стая уже нашла себе жертву.

Василиса вытащила телефон. Не выставляя экран напоказ, она сделала несколько снимков, аккуратно ловя в кадр каждого из четверых, чтобы потом их можно было опознать.

Свет в вагоне опять мигнул, но на этот раз провал затянулся. Лампы полностью потухли. Вагон погрузился в полумрак, рассеиваемый лишь косым светом из соседних вагонов — лучи ложились резкими полосами на пол и тусклыми бликами на напряжённые лица.

В полутьме я увидел, как один из подростков — тот, что с телефоном — сунул руку в карман пьяного мужика. Кошелёк. Пара движений, и бумажник перекочевал в широкий рукав кислотно-жёлтой куртки.

Василиса это тоже сняла, но уже на видео.

Вновь смех. Толчок. Мужик снова упал.

Я посмотрел на Василису. Она коротко кивнула, пряча телефон, и я поднялся с места.

Свет так и не включился, и это играло мне на руку. В темноте действовать куда проще. Ещё пару минут назад я растворялся в стуке колёс, наслаждаясь покоем. Я был водой — тихой, гладкой, терпеливой. Но эти мелкие твари умудрились взбаламутить дно. Штиль закончился. Эти выродки исчерпали мой лимит терпимости.

Я шагнул. Вплотную к ближайшему. Удар без предупреждения — в спину, справа, под рёбра.

Без замаха. Коротко.

Утырок выдохнул со свистом. Его повело вперёд, колени подогнулись. Я смотрел, как он оседает, и отмечал про себя: удар пришёлся точно в почку.

Жалко? Нет.

Внутри — пустота. И эта пустота меня устраивает.

Я беру второго за ворот куртки. Другую руку — на горло. Сжимаю. Резко.

Трахея продавливается под пальцами. Доступ к кислороду перекрыт.

Он хрипит. Насмешка сползает с лица, как маска. Глаза лезут из орбит. Сейчас он похож на рыбу, выброшенную на берег за секунду до того, как перестать биться.

Превосходства больше нет в его взгляде. Только страх.

Телефон. Тот самый — им снимал третий.

Он всё ещё снимает.

Я резко вырываю аппарат из его рук. Пальцы у Шуликуна явно крепче, чем у обычного человека. Но слабее моих.

Он ещё не понял, что делать. Не понял, кто я.

А я уже быстрым движением опираюсь серединой тонкого корпуса о поручень вагона. Наваливаюсь всем весом.

Телефон складывается пополам, как книжка.

Пластик хрустнул на сгибе. Экран превратился в сетку надломленного стекла.

Я бросил обломки на пол.

Вагон катился, народ всё так же делал вид, что ничего не замечает, чему немало способствовала полутьма.

— Кошелёк ему отдали, — сказал я негромко, но грозно.

Тот самый, у кого я вырвал мобильник, шагнул вперёд. В тусклом, скошенном свете соседнего вагона его лицо исказилось. Губы поползли вверх, обнажая длинные, нечеловеческие клыки. Дешёвый трюк. Он скалился, всерьёз рассчитывая напугать меня этой клыкастой улыбкой.

— О, приятель, не так давно меня пытался сожрать монстр-обнимака, оплетай. Вот у него были зубы так зубы. И он не нападал толпой на пьяного, он был достойным противником, не то, что ты, мелкий паскудник.

— Ты чё, бессмертный, чё ли? — процедил клыкастый. Он старался казаться борзым, но выговору мешали выставленные напоказ зубы. Было очевидно, что его поведение — лишь жалкая показуха. На самом деле вся эта шайка уже до одури чувствовала страх.

Я не торопился отвечать. Просто позволил своей стихии проявиться в глазах.

В полутьме вагона мои зрачки исчезли, и косой бледный свет заиграл в радужках, делая их сплошными, ярко-голубыми. Цвета ледникового озера. Цвета безжалостной ледяной воды, которая может заморозить насмерть или утопить.

— Ещё и какой, — сказал я. — И если вы не отдадите мужику кошелёк и не свалите, то мы сможем проверить, насколько смертны вы.

В отсветах ламп соседнего вагона было заметно, как до них, наконец, дошло, что на них «наехал» не просто человек, а сильный двоедушник, которого не получится обмануть, запугать или применить свою магию. И не факт, что можно победить в сравнительно честном (если так можно выразиться при соотношении четверо к одному) бою.

Стая, которая только что была уверена в своей силе и безнаказанности, вдруг поняла, что ошиблась и сама находится под угрозой.

Они отшатнулись, единым движением попятились прочь, подальше от меня. Кошелёк шлёпнулся на пол, и типки отступили к дверям. В этот момент свет в вагоне зажёгся — яркий, ровный, возвращающий миру его обычные очертания.

В тот же миг я моргнул, и зрачки стали прежними. Я вообще не любитель подобных фокусов со стихией: бессмысленно тратить энергию на то, чтобы кого-то напугать. Дешёвые визуальные эффекты — удел вот таких мелких шавок. Да и лишний раз светить своей природой ни к чему.

Я помог мужику подняться. Он дрожал, что-то мычал, не понимая, что происходит. Усадил его на сиденье, подобрал кошелёк и сунул обратно в карман его куртки.

Двери открылись. Шпана вывалилась наружу, растворившись в толпе на станции, их кислотные куртки только мелькнули на миг и пропали.

Пассажиры смотрели в пол. Женщина с сумками нашла своё отражение в окне. Мужчина, который притворялся спящим, вдруг проснулся и уставился в телефон. Парень в наушниках пересел дальше по вагону.

Для них по-прежнему ничего не происходило.

Я вернулся на своё место. Василиса сидела ровно, но взгляд её блуждал, она смотрела на пассажиров, на их реакции и возможные угрозы.

— Нет, ну ты же всё видела! — я с притворным сокрушением развёл руками, глядя на Василису. — Я честно пытался плыть по течению. Хотел успокоиться, поймать эту твою гармонию… но эти придурки сами напросились.

Василиса в ответ лишь понимающе усмехнулась.

Глава 18

Винтаж

Мы поднялись со станции метро Сенная на поверхность ровно в тот момент, когда скупое февральское солнышко решило выглянуть между туч, заиграть лучами в стёклах домов, в витринах, лужах.

Ветра не было, и согревающие лучи создавали обманчивое ощущение тепла — казалось, что уже пришла весна. Погода так и манила: скинь пальто, насладись этим первым весенним дыханием!

Матёрые недоверчивые питерцы, ленинградцы и санктпетербуржцы в это вре́менное помутнение не верили,