До края Степи - Мари Пяткина

Глава 3

Первый встречный

Слава Змее-Праматери, умудряющей и направляющей когти! Рахель не полезла в город сразу, а долгое время преследовала, прицениваясь издали, каким образом лучше вскарабкаться на спину степной черепахи, за лапу уцепиться, или за хвост. О том, что её заметят далеко внизу, в траве, и речи не было — она забегала с боков, прыгала и шипела — всё без толку, даже вартовой не показался. Может, город умер? Вдруг они без ритуальных масок вышли в степь и все погибли от яда? Но мелкие прыгучие зверьки не погибли, они шныряли по газону вокруг Рахель и быстро прятались в норах. И она то шла следом за черепахой, то бежала; отставала, отвлекаясь поглазеть вдаль, туда, где газон слипался с небом, и вновь догоняла чудище с манящим наружным городом на спине, всё далее уходя от Горы.

Когда золотое солнце нагревало землю и слюдяной прозрачный воздух, оно делало ритуальную маску горячей, кровь — стремительной, а саму Рахель — очень быстрой. Чем теплее — тем лучше, а уж под солнцем было превосходно горячо, как у гейзера, только сухо, и она наслаждалась каждым движением. К темноте гора скрылась из виду, светило село и Рахель испугалась, что больше никогда не увидит его. Какое-то время она по-прежнему бежала за черепахой, но вскоре воздух остыл и опустился холод, тогда кошмар предыдущей ночи повторился — оцепенение в высокой траве, полусон, полуявь, безмысленное вялое состояние. Пс-с, какая гадость!

Ночь Рахель пролежала камнем, но стоило снова взойти золотому солнцу, нагреть газон и воздух, как она ожила и нагнала ползучий город по его огромным следам. «Колдовство какое-то», — сердито думала она о холодном сне, торопясь по примятой огромными лапами траве. Радовало только то, что можно было безошибочно увидеть, в какую сторону удалился гигант верхнего мира. Да только проникнуть в город на его спине пока не получалось, тем временем Рахель проголодалась и жаждала.

Пришлось охотиться. К счастью, в траве водились змейки и, да простит Праматерь, их она легко ловила и глотала целиком. Одна оказалась горькой, от неё на весь день распухла десна, но Рахель запомнила её пёстрый окрас и больше таких не брала. Затем озаботилась ушастыми прыгучими травяными мышами, теплокровными! Достаточно было замереть в траве, чтоб зверьки перестали её замечать, а уж тогда Рахель рукою хвать! И под маску. Были они сладкими, как горные мыши, впрочем, суховатыми. Маска мешала и Рахель не удержалась — сдвинула её на затылок. Ничего не случилось, от святотатства никто не умер, от яда тоже. Она ощупала воздух языком, нашла некую влагу, подобралась к ее источнику и, новое чудо! Обнаружила в переплетении стеблей расколотую пополам головную кость хумо — такие же украшали её пещеру, только целые, полированные заботливыми руками, красивые. А тут кости просто лежали и крошились — дикая скотина подохла, да так и сгнила, остался сам скелет. В одной половине головной кости скопилась роса, Рахель с наслаждением выпила её, словно чашу.

Змея-Праматерь была снисходительна к блудной дра — под костями в земле копошились белые кольчатые личинки — прекрасное дополнение к мышам. Прав был старый скотский лекарь: наверху можно жить, мир исцелился, и Рахель будет той, кто принесёт народу эту весть.

Увлечённая погоней за черепахой и собирательством еды, сперва она и не поняла, на что почти наткнулась, точнее, на кого. Не видела, откуда взялся этот дра, может черепаха его собой закрывала? Из газона вдруг выросла статуя, покрытая ритуальной хламидой, как у Держателя Гейзера. Но вот статуя шевельнулась. Из капюшона выглянуло лицо без ритуальной маски — чешуйчатый серый нос и подбородок с жидкими иглами. Детёныш дра! Жидкогривый подросток, по плечо Рахель. Откуда он тут взялся? Быть может, выпал из города? Или его к ней… Послали, чтобы встретить⁈ Не слишком уважительно, да ладно…

Рахель остановилась как вкопанная, поспешно опустила ритуальную маску и прижала руку к своей груди, где от бега быстро билось сердце.

— Приветс-ствую тебя, о незнакомец! — сказала она, поклонившись ему, как взрослому. — Процветания твоему роду, жирного с-скота и плодовитой грибницы.

— Вот это номер! — воскликнул юный дра, и Рахель сразу поняла, что степняк отнюдь не молод.

Он откинул капюшон и обнажил гриву на затылке, маленькую, но по-взрослому ярко-рыжую. Первый встречный был старше, чем она сама, просто мелкий. Карлик, размером с хумо. И очень смешно говорил, из трёх слов Рахель поняла два, да и те походили на скотский лай. Но по движениям ощущала его удивление и возбуждение. Тем временем, черепаха удалялась.

— Вот это треш-пакет, сука-мать! — продолжил меж тем карлик. — Какая ты большая, прямо здоровенная! А базаришь смешно, как по книжке! — карлик запрыгал, шипя от восторга, высунул язык и с опаской приблизился. — Ты откуда и куда такая идёшь без термухи⁈

За спиной его висел мешок из шкуры какого-то зверя, очевидно, с пожитками. Под мешком болтался струнный музыкальный инструмент. Он ругался — без должного почтения вспоминал Змею-Праматерь! Папа за такие слова соскреб бы чешую с загривка Ра. Как должны не уважать Рахель в том городе, раз послали ей на встречу такого грубияна и кривляку? Как ему вообще только доверили плащ Держателя?

— Но это что, что это⁈ — повизгивая и постанывая, произнёс незнакомец. — Клянусь Бескрайней Степью, впервые в жизни вижу золотой респиратор!

Глава 4

Просвещения путь

Черепаха удалялась.

— Ты оттуда? — спросила Ра, указывая вслед гигантскому монстру пальцем.

Карлик проследил за её движением, глянул на уползающий все дальше город и снова воззрился на Рахель.

— Нет, ты что! — он рассмеялся. — Кто меня пустит на Станцию? Разве как урода подберут, на стерилизацию или на органы. Раньше они этим и занимались — набредут на гнездо, газом усыпят и стерилизуют самок, чтоб не размножались. Потом бросили, всё равно без толку. Великая Степь щедро родит уродов, но щедро и уничтожает.

Этот карлик бредил. Он говорил непонятные вещи, да таким языком, что Рахель и половины разобрать не могла, на смеси горной речи и скотского лая.

— Живут сами по себе, Договор не нарушают, приторговывают с кочевниками по малости, с шахтами и развитыми копями — побольше, но сами по себе. Я станцию услышал и посмотреть вылез. Их же мало осталось. Это, может, последняя в Степи, или предпоследняя.