Некрофобия: Пробуждение мертвых - Джек Хэмлин

Чем больше мы углублялись в город, тем сильнее он вонял.

Мы продвигались вглубь одного из самых больших кладбищ Северной Америки, и пахло от него соответствующе. Воздух был горячим и затхлым, влажным от гнилостного запаха. Трудно описать, что это был за запах. Конечно, он был непреодолим и тошнотворен, но совокупный запах тысяч, миллионов разлагающихся, непогребенных тел был невообразим и почти неописуем. Это был туман смерти, дымящийся и густой, грязный, нецензурный, подлый запах падали, кипящей под жарким солнцем, шелухи, кишащей личинками, человеческой плоти, превратившейся в жидкую слизь гниения. Словно в каком-то огромном черном котле кипела и бурлила горячая гниль, испуская пандемический запах кипящей смерти.

Мы все почувствовали этот запах и отпрянули от него.

К тому времени мы уже знали, что такое запах смерти. Тук был морским пехотинцем на войне в джунглях. Райли была копом в центре города. Я был ветераном войны в Ираке. Мы знали смерть. Мы знали ее запах. И со времен "Некрофага" мы узнали этот запах на очень личном, почти интимном уровне... Но этого, Господи, было достаточно, чтобы упасть на колени, и все, о чем я мог думать, - это все эти трупы, как живые, так и неживые, и все микробы, которые, должно быть, там завелись. Я подумал, что даже если мы выполним свою миссию и вытащим этих несчастных женщин из этого ужасного места, нам чертовски повезет, если мы снова выберемся из города без инфекционного заболевания или какого-нибудь особенно неприятного вируса.

Тук включил кондиционер, но толку от этого было мало. Воздух в джипе по-прежнему пах испорченной свининой, только теперь было прохладнее. Я смотрел на окружающие нас многоэтажки и многоквартирные дома и представлял себе, каково в них было. Мертвецы, запертые в них, медленно готовились в печах этих раскаленных комнат. Некоторые из них никогда не сдвинутся с места, но другие сдвинутся. Другие двигались прямо сейчас. И мы могли их видеть. Они были на тротуарах и на улицах, выбирались из переулков и спускались по ступенькам, кишмя кишели в парках и на пустырях.

Я видел стаи диких собак, бегущих на нас смертоносными волчьими стаями. Я видел кошку, которая грызла лицо мертвой женщины, распростертой на бордюре. Это и так было плохо, а тут еще двое детей грызли ноги женщины. Я видел, как мужчина, чье лицо в основном сгнило, лишившись глаз, посмотрел в нашу сторону, когда мы проходили мимо... а затем засунул голову обратно в брошенную детскую коляску, чтобы покормиться тем, что там тоже было брошено. Маленький мальчик, обросший плесенью настолько, что казалось, будто он одет в пушистую зеленую футболку, сидел на корточках у трупа мужчины, пытаясь что-то выдернуть. Когда мы проходили мимо, ему это удалось, и он засунул это в рот: язык мужчины. Я увидел женщину, которая стояла там, ее лицо было белым и невыразительным, она смотрела вдаль, а маленькая девочка, стоявшая рядом с ней, грызла ее запястье. А из огромного раздувшегося трупа мужчины текла черная жидкость, которую девочка-подросток глотала, как собака. Когда мы проходили мимо, она подняла голову, и ее лицо было усеяно кормящимися мухами.

Вот такие вещи мы видели.

То, что мы узнали и похоронили глубоко в себе, где, как мне казалось, это будет преследовать нас вечно.

"Когда ты сбежала, все было так плохо?" - спросил я Райли.

"Да. Все было так плохо". Она посмотрела через лобовое стекло на двух мертвецов, тащивших за собой безногий труп. "Я не знаю... мне неприятно это говорить, но может быть еще хуже, а я не думала, что такое возможно".

Тук двинул нас вперед, не торопясь, потому что на улицах были зомби, и они не боялись и не понимали, что джип их раздавит.

"У тебя была семья?" спросил я ее.

"Да. У меня был муж. Он сразу заразился", - сказала она мне. "К тому времени я уже понимала, что происходит, поэтому я его увезла, чтобы сжечь. Он не прожил и двадцати минут. Я не могла смириться с мыслью, что..."

"Я знаю".

"А ты?"

Я сглотнул. Мне всегда говорили, что говорить о потере, делиться своей болью - это хорошо, но я не был в этом уверен. Райли смотрела на меня влажными темными глазами, в которых были лиги боли и лиги понимания. И я рассказал ей о Рикки. Я говорил на низких тонах, чтобы Тук и Диана не чувствовали себя неловко на переднем сиденье. Я уверен, что они и так чувствовали себя неловко. Но я рассказал Райли все, что нужно было рассказать, и где-то во время этого процесса она протянула руку, взяла мою руку и сжала ее в своей, сжала так, словно пыталась влить в меня часть своей силы, и я почти чувствовал, как она вливается в меня. Она еще долго держала меня за руку после того, как я рассказал свою историю, а я смотрел на ее коричневую руку, держащую мою белую, и думал о том, что все эти черно-белые расовые бредни, которые неслись столько лет, уже давно ушли в прошлое. Только сейчас, когда мир, который мы знали, дрожал на краю ямы, я смог увидеть его с настоящей ясностью и осознать всю его абсурдность.

Она тоже посмотрела на наши руки, потом на меня и, кажется, подумала о том же.

Тук замедлил ход, но не из-за зомби, а из-за развалин. На Бродвее было море такси, грузовиков, автобусов и легковых машин. Они стояли бампер к бамперу, сцепившись в молчаливый поезд из искореженного металла и облупившейся краски. Через них была проложена дорожка, машины лежали кучей на других машинах, и я подумал, не проехал ли здесь кто-нибудь с большим фронтальным погрузчиком и не расчистил ли дорогу. Многие машины были почерневшими от огня. Некоторые были искорежены или перевернуты, капоты помяты, лобовые стекла разбиты. В этих машинах я видел трупы, все они превратились в шелуху и скелеты с широкими кричащими челюстями. Птицы - вороны, канюки, канюки - сидели на кабинах и выглядывали из отсутствующих окон грузовиков. Некоторые из них питались тем, что находилось внутри.

На перекрестках часто было гораздо хуже - реки машин врезались в другие реки машин. Создавалось впечатление, что произошел какой-то массовый исход (я в этом не