Свидетель - Коллектив авторов

* * *

– Прости.

Лежа на спине, он уставился в небо. Затем перевел взгляд на сына. Из глубокой раны на бедре, где разорвалась артерия, толчками выливалась кровь, и он подумал, что это будет быстро.

Сын набрал полную грудь воздуха, перевел взгляд на хвойный лес, заползающий на холм впереди, и долго выдыхал. Река монотонно шумела сбоку.

– Ага, значит. Хочешь, чтоб я от тебя отстал?

Он с усилием сглотнул.

– Хочу того, о чем прошу.

Где-то в деревьях покаркал ворон. Нет, даже не покаркал: звук был, словно кто-то бросает один за другим камни в налитый в большую жестяную банку кисель.

Возможно, ворон так смеялся. Или рассказывал кому-то неинтересную, в общем-то, сто раз слышанную историю.

– Ладно.

Он еще раз глянул на небо. Потом – снова на сына.

– Ладно?

– Ладно. – Сын буркнул громче, злее, и отвел глаза – начал смотреть на скалы, на реку. – Свободен. Иди на хер, я не держу.

У отца дернулось и как-то сморщилось лицо: может, от боли. Кожа была уже совсем белая, зеленоватая даже, и кровь больше не била струей, а просто текла.

Он вдохнул:

– Глупый ты все-таки, Пашка. Иначе это устроено.

И стал снова глядеть на небо.

* * *

Было очень темно – это Пашка помнит.

И никаких скорых, ничего такого, что бывает дома, в городе. Просто мрак – и ничего.

Потом, кажется, кто-то проезжал мимо и остановился. Вокруг по-прежнему было очень темно и очень пусто, но, кажется, кому-то звонили или, может, поехали за помощью – тут уж Пашка не знает и не узнает.

Отец сидел рядом с ним и над ним. Может быть, держал его на коленях – этого Пашка не чувствовал. Но сидел – точно. Сидел – и смотрел. И смотрел. И смотрел: огромные глаза, вытаращенные, дикие на фоне черного лица белки. Мрак. И ничего. Отец ждал спасателей. И не говорил ни словечка.

А Пашке было страшно, было темно и пусто; он хотел бы, чтобы с ним поговорили, хотя он уже понял, что отец такой вот человек.

Но страшно было только вначале. Потом быстро перестало и сделалось никак.

А отец так и смотрел на него – до самого конца – смотрел.

* * *

Он был готов, что после того раза все прекратится. Уже и хотел, пожалуй, чтобы ничего этого больше не было – как и ничего другого, понятное дело, но и плевать, пусть ничего. Он же извинился-таки в конце концов, отец. Непонятно, правда, за что. Что уснул в тот раз? Или что всегда молчал рядом, и тогда, у «уазика», тоже молчал; или что, когда подкрался возраст, когда понадобился свидетель, пришел и, как ни в чем не бывало, одолжил так кстати подросшего Пашку… Хрен знает. Но уж как-никак – извинился. Сказал. А Пашка как бы сказал, что прощает. Ну вот и все, и достаточно, хватит с них обоих.

Но он глупый, потому что это устроено иначе.

В очередной раз умиралось отцу тяжело: куски скалы вдруг оборвались и рухнули с отвесного склона, и его защемило в камнях. В этот новый раз Пашка не видел отцовского лица – голова была где-то там, за обломком или под ним. Придавленное тело не шевелилось, только одна левая рука, будто зажив собственной жизнью, беспорядочно шарила по красно-коричневому каменному крошеву.

В какой-то момент Пашке послышалось, будто из-под камня донесся слабым выдохом голос – кажется, опять то же самое, опять «прости». Но вряд ли это могло быть. И уж точно вряд ли подействует так скоро. Успокоение, отпущение – извини, папа, это устроено иначе. Не так скоро; похоже, нас тут ждет еще большая работа.

Нас.

Ему впервые пришло в голову: откуда он узнал, что отец каждый раз все забывает? С чего вообще так решил?

Если кого-то двое, никогда один не держит другого: держат и держатся всегда оба. Подтверждают друг друга. Свидетельствуют.

Торчащая из-под камня рука не замирала ни на миг, и он, помедлив, отчего-то протянул к ней свою и накрыл ладонью ерзающую, дрожащую от напряжения кисть. Рука дернулась еще несколько раз. Потом расслабилась.

Отец жил еще полчаса, и все это время Пашка держал его руку – сперва просто неподвижную, но теплую, и потом еще немного – обмякшую, а затем – цепенеющую. Мимо пронеслась стайка трясогузок и нырнула через гребень вниз, к воде. Одна поотстала, любопытная, присела и несколько раз скакнула рядом, но тут же потеряла интерес и догнала товарок. Шум реки досюда доносился совсем слабо, и – ни одного человека вокруг, ни души. Пашка поднял голову и всмотрелся в дальний берег, освещенный усталым, ползущим под скалу у него за спиной солнцем.

Хотелось почему-то поверить, что там – лошади.

Герман Шендеров

Конец Юности

Когда мне исполнилось пять лет, родители разменяли с доплатой однушку на двухкомнатную квартиру в девятиэтажке. Перловка как район, прямо скажем, была так себе – к нашему балкону жались двухэтажные бараки, у подъездов которых собиралась местная пьянь. Под окнами располагалась котельная, из нее по ночам раздавались пьяные крики, хохот и стоны. На веранде во дворе нередко находили измазанные клеем пакеты, а в ржавой «ракете» всегда было насрано.

Сразу за бараками – большой рынок, куда мама ходила за продуктами и где рыскали стаи тощих дворняг. Родители предостерегали, мол, они переносят бешенство. К рынку примыкала железная дорога, а вдоль шла грязная аллея, где меж деревьев возникали стихийные свалки. По ту сторону железки стояло несколько цыганских домов, и нам строго запрещалось гулять там: говорили, что цыгане воруют детей, отрезают им руки-ноги, ослепляют и заставляют побираться. Рассказывали, что цыгане гипнотизировали дошколят, чтобы те выносили из дома всякие ценности или вовсе отдавали ключи; рассказывали, что полноватые матроны в юбках могли угостить конфетой «Коровка» со спрятанным внутри лезвием или осколком стекла. И, конечно же, любимой легендой о цыганах была та, про «первую дозу», которую предлагали всем желающим бесплатно, чтобы потом подсадить на героин.

Детей-побирушек я на районе ни разу не видел, а вот стариков, наркоманов и бомжей хватало. Помню, меня сильно впечатлило зрелище нищенки, ковырявшей язву на ноге. Мама быстро утащила меня за руку прочь и прикрыла мне глаза ладонью, но я успел увидеть