Свидетель - Коллектив авторов

и будет смотреть. Ну, помашет удочкой для проформы – не поймает ничего, ясное дело. Или поймает какую-нибудь ерунду, пока отец, подлинный знаток и мастер рыбной ловли, будет выматывающе долго выбирать, что насаживать да куда забрасывать, а потом пойдет вытаскивать одну за другой толстых, блестящих, подвижных рыбин. Потому что всякому мастеру нужен свидетель. Он ведь и мастер-то только при свидетелях, если подумать. А если подумать шире, так ты и живешь вообще, только если есть кому засвидетельствовать. Соцсети. Тиктоки. Старики одинокие котов заводят – зачем еще, как не за этим?

Потому что иначе спустя сколько-то лет, проведенных с самим собой да со своим мастерством наедине, становится неинтересно. Становится незачем. И вот ты заявляешься к бывшей жене и на время поездки одалживаешь свидетеля у нее – словно термос, словно походный фонарь или, там, пенку. Ей-богу, никто же и не думает, чтоего, Пашку, везли сюда, чтобы он, Пашка, рыбачил.

…А глупый Пашка так потом и таскается, и таскается с тобой год за годом. И не хочет, и как будто назло сам себе, как будто даже тебе назло, – да господи, вы ведь даже не разговариваете толком! – но таскается: ты всякий раз почему-то этого ждешь – и он всякий раз едет.

Яркое небо с несколькими высокими белоснежными облаками слепило. В воздухе мельтешили крупные клопы-вонючки. И ни звука, кроме шума порогов.

Пашка зло сплюнул сквозь зубы, без всякой осторожности роняя рюкзак на гальку, и прокричал:

– Ни хера тут не будет ловиться у тебя!

Отец, уже зайдя в воду одной обутой в высокий сапог ногой, обернулся и бесцветно посмотрел на него. Потом, отворачиваясь, пробормотал что-то – Пашка предположил, что это было «посмотрим», – и зашагал дальше, внимательно выглядывая, куда ступать.

Пашка полез в нагрудный карман, достал зажигалку с пачкой, прикурил и уселся рядом с рюкзаком спиной к реке.

* * *

Привыкнуть к тому, что отец с ним не говорит, оказалось в конечном счете не так и сложно. Они редко виделись – почти весь первый от рождения десяток лет Пашка жил с матерью. А отец… Ну, такой уж человек. Нет, он бурчал что-то иногда, конечно – как сейчас вот. Но вроде и не Пашке, а как бы бросал в воздух. Раньше Пашку доводило это почти до слез, а позже – почти до бешенства, до предела, до белого каления, потому что какого хрена тогда ехать вместе, зачем тогда это все было вообще, удил бы сам свою гребаную рыбу.

Поначалу, давно, он пробовал переломить отца: маленьким приставал к нему, болтал, как сорока, пока воздух в груди не заканчивался. Потом Пашка пытался родителя перемолчать – не заговаривал первым и на реплики в воздух не отзывался. И в том и в другом случае отец просто продолжал делать то, что делал. Если повезет, коротко хмыкал, если очень-очень повезет – останавливался и бесстрастно глядел на сына несколько секунд. Сперва еще верилось, что в эти секунды он прислушивается, размышляет над ответом или что-то такое, но потом Пашка убедился, что нет, ни фига, отец просто думает в эти мгновения о своем, и смотреть точно так же мог бы на куст или там на забор.

Тем не менее, когда Пашке стукнуло десять – почему именно? почему не девять или не двенадцать? – отец вдруг появился у бывшей жены на пороге и сказал, что возьмет сына с собой на неделю. Не то чтобы заявил или потребовал. Но и не спросил. Просто вот так. Просто – «поедем порыбачить на пороги».

Пашка помнит этот день очень хорошо, до сих пор, разноцветно и живо, как тогда: мама стоит в дверях, а Пашка у нее за спиной, старается выглянуть, но чтобы отец не заметил, и соображает взволнованно: на пороги? это куда же? а что там водится, что там можно поймать? а если таймень – он слышал, что таймени самые здоровущие, по восемьдесят кило – это же с четырех Пашек, правда, бывают такие?

Где-то за Пашкиной спиной в ведре в очередной раз плеснуло.

Не таймень.

* * *

Он скурил полпачки. Брать в руки удочку принципиально отказывался. Смотреть, как ловит отец, – тоже. Даже подремал немного, подложив рюкзак под голову и скрестив руки на груди – было прохладно, начало сентября.

Потом Пашке все-таки предсказуемо наскучила забастовка, и он поднялся, разминая руки-ноги, и обернулся. Отец словно только того и ждал – точнее, не он, конечно, а очередной его долбаный трофейный хариус. Удилище напружинилось, изогнулось. Теперь уже Пашка не мог не досмотреть, чем кончится дело, ведь рыбы бывают хитрые, очень хитрые.

Поэтому он видел, как локти отца напрягаются, как он перешагивает поудобнее, как оскальзывается и нога его проваливается куда-то вбок и вперед, а сам отец еще с секунду вроде бы даже удерживается, но потом взмахивает руками и съезжает в воду всем туловищем, целиком.

Пашка раскрыл рот, чтобы что-то ему крикнуть, – поздно, конечно же. Отца уже тащило через пороги. Крупное тело в камуфляжном жилете неслось спиной вперед, и Пашка, встрепенувшись, принялся быстро карабкаться по склону, а выбравшись на ровную землю, побежал. Он бежал вперед по течению, хотя не помнил, есть ли там дальше что-то подходящее, – вообще не помнил этих мест, отец всякий раз выбирал новое.

На бегу Пашка поглядывал через край, и все никак не мог достаточно обогнать камуфляжное темное пятно. Наверное, отец пробовал выгребать. Но даже Пашка знал – сам же отец и рассказывал во время их первой поездки сюда, в темноте, за рулем «уазика», в очередной раз обращаясь то ли к себе самому, то ли к иной невидимой аудитории, но не к Пашке, – что в этой реке, холодной и быстрой, плыть нельзя. Не получится. Река щедрая, но коварная: всего один шаг – и дно может резко ухнуть метра на два вниз, и скорость пять-шесть метров в секунду, и что упало, то пропало.

Он поднажал, заслышав отдаленный шум с другой стороны и угадывая излучину. Срезал петлю, скатился по сыпучим мелким камешкам вперемешку с колючкой и вылетел на низкий мыс, на косу, сформированную белесо-серыми валунами. Перескочил на крупный камень как раз в тот миг, когда из-за изгиба русла показался отец – голова в черной шапке и камуфляжные плечи над молочно-нефритовой, пенящейся барашками поверхностью.

Сейчас отца должно было развернуть лицом к нему. Пашка очень ждал этого, он весь приготовился. Мокрый, отяжелевший