Свидетель - Коллектив авторов

Тут он принялся выуживать из бездонных карманов огромную цепь с ошейником. Терем прыгал, выл, с каждым прыжком с него сыпались труха, щепки, он становился все меньше, меньше, пока не превратился в какую-то мелкую домообразную шавку, отчаянно пытающуюся укусить своего новоявленного хозяина за ноги острыми обломками крыльца.

На следующий день Валерий Саныч приехал на участок в крайне решительном настроении, самолично привезя и Виктора. Но сразу не задалось: как только на участок заехал один экскаватор, за ним обрушились старые ворота, обвалив кусок земли в канаву. Вторую машину пришлось развернуть.

И понеслось: падали на головы куски черепицы, под ноги прыгали кочки, при попытке зайти в дом вваливались ступени. Подъехавший экскаватор, еще только поднимая ковш, задел окно и оттуда вылетел кусок стекла – с такой силой, что перебил гидрошланг, оставив машину парализованной. Особняк только охал по слогам: «Восст… Аннн… Виии…» – и плевался собственными частями.

Красный от злости Валерий Саныч дал приказание разбирать вручную, но при попытке срубить конек щепки с него разлетелись шрапнелью. Двоих рабочих снова повезли в травму, на этот раз к окулистам. Виктор таращил глаза:

– Валерий Саныч… Дом как будто обороняется! Первый раз вижу такое!

Покоцанная бригада отчалила зализывать раны. Команда, приехавшая выручать экскаваторщиков, почесала в головах, поохала, потребовала заказать кольца в канаву, чтобы вытащить машину завтра, и тоже убралась восвояси, прихватив архитектора.

Оставшись один, Валерий Саныч встал на середину участка, вынул из кожаной сумки заранее заготовленные топоры, набычился и заорал на дом:

– Я все равно разберу тебя, скотина! У меня ресурсов – во! Цену положу тройную, пять экскаваторов привезу! Я аккуратно хотел, а ты?

Строение грозно зашаталось, как в первом кошмаре, попыталось выдернуть из земли правый угол. Валерий Саныч поднял топоры. Не такие красивые, как во сне, – обычные, правый покрупнее, левый поменьше.

Встал наизготовку:

– Ну, давай, попробуй! Ты – больше, я – изворотливей, да еще с оружием. А добьешься ты, предположим, чего? Пожрешь меня чутка? Покалечишь? Тоже в травмпункт отправишь? Ну, так, на худой конец, продам я этот участок – и что дальше? Тебя местная администрация разберет быстрее моего, им тут митинги защитников старины не нужны.

Дом замер, осел.

– Ви-ии! – жалобно скрипнули ступени.

Они с Валерием застыли друг напротив друга. Заморосило. Мелкие брызги на доме превращались в крупные капли, срывались с осколков стекол с жалостным звуком. По стенам потекли золотистые струйки смолы. Владелец опустил топоры, пожал плечами.

– Нуу… Ты в целом-то молодец, сопротивляешься. Уважаю такое. Можно сказать, достойный противник.

По крыше прошла черепичная рябь.

– Ладно. Я – домой. Отдохну, просохну. А завтра подумаю, что с тобой делать.

– Вии?

– Тьфу ты, сказал же – завтра!

Во сне они так и стояли, уставившись один на другого. На этот раз – одного роста, оба мокрые. Потом дом заскулил, ткнулся коньком человеку в плечо, задрожал.

– Пфф, хорошо еще тебе вилять нечем! – фыркнул Валерий Саныч и положил ладонь на черепицу.

А наутро опять приехал на участок один. Упер руки в боки. Оглядел вытянувшееся по струнке строение хозяйским взглядом.

– Ну что, халупка моя скотинистая… Будем тебя восстанавливать!

Яса Чарлан

СВИДЕТЕЛЬ

Они выехали в полной темноте и ехали долго, пока небо не поярчело, а отец не сказал: «Ну, пожалуй, хорош. Поставлю здесь», и Пашка не ответил, потому что отец, как обычно, не спрашивал. Старый «уазик» вперевалку скатил с тракта, нырнув мордой и тут же вздернув ее, и поволокся по грунтовке. Шоссе было почти пустым, проселок – само собой, и подавно; зато река, вдоль которой он тянулся, шумела ровно и плотно, как Коммунистический проспект. Они громыхали, подпрыгивая и раскачиваясь, с полчаса, а потом отец вывернул руль, выгоняя «уазик» с дороги в чисто поле – широченное, изрытое норами сусликов и где-то там, километрах в трех впереди, упирающееся в рыжие горы. По полю бродили несколько отрешенных коров. Появление «уазика» интереса не вызвало.

Отец заглушил двигло, но еще с полминуты сидел с прямой спиной, уложив руки на руль и уставившись перед собой. Потом глухо прочистил горло и распахнул тонкую, точно картонную дверцу.

Пашка немного подождал, глядя на коров.

«Уазик» закачало: отец открыл багажник и вдумчиво, обстоятельно перекладывал вещи. Что-то доставал, другое утрамбовывал, прижимал канистрой с запасными десятью литрами. Обязательно требовалось все проверить: жестяную баночку с пожелтевшей пластиковой крышкой из-под растворимого кофе, например. В баночке ехали черви. Смешно, подумал Пашка. Они везли червей в эту дичь и глушь из города, точно какой-то деликатес, точно приятную техническую диковинку, вроде фонарика, который заряжается от ходьбы.

У Пашки мелкого, десятилетнего, любое зверье вызывало живейший интерес. Ему нравились даже рыбы. Даже мухи. Даже черви. Однако семь лет прошло.

Он открыл свою дверцу, свесил ноги по очереди и соскочил на землю, покрытую иссохшей и объеденной почти под корень травой. Отец что-то сказал, продолжая возиться со снаряжением, но так негромко, что Пашка не разобрал.

Потом, когда бесконечное раздражающе мешкотное отцовское копошение в вещах наконец завершилось и они зашагали к реке – отец, естественно, впереди, а Пашка в паре шагов сзади, – он оглянулся на «уазик», как раз щелкнувший центральным замком. Старая графитово-серая машина с помятой решеткой, застывшая посреди поля, сама напоминала понуренную корову.

Берег в этом месте был не очень высок, хоть и крут. Стоило подойти к нему так, чтобы до края оставалось не больше шага, и шум воды на порогах накатывал резко, будто кто-то выкручивал ручку автомагнитолы. Отец ступал уверенно, пробираясь в иных местах почти по самому гребню, поглядывая, где бы половчее спуститься. Да с чего бы не уверенно, он ведь еще совсем не старый, напомнил себе Пашка. Кажется, столько времени позади. А ему и пятидесяти еще не стукнуло.

– Вот тут нормально будет.

Не оборачиваясь, отец принялся спускаться по камням и колючке. В запримеченном им месте русло слабо изгибалось, образуя узкий серп серого пляжа с намытым глинистым песком и галькой. За поворотом виднелась цепочка белых барашков – порогов. Вода на них шумела, будто много-много магнитол, которым никак ничего не поймать на пустом тракте, на полпути между нигде и ничто.

В одной руке отец нес высокие тяжелые сапоги и теперь переобулся, усевшись на гладкие камешки пляжа. Пашка без раздражения подумал, что для него сапог нет – опять, никогда нет. Он останется на берегу