Свидетель - Коллектив авторов

Здесь должен был стоять адский смрад, здесь даже трава пожухла от пропитавшего землю трупного яда. Но странное дело – Фомин не ощущал гнилого запаха падали. Ни запаха, ни отвращения – ничего. Абсолютно ничего. Все чувства притупились, причем уже давно.

Мимо Фомина прошагал Качур, его лицо скрывала маска респиратора. Он спустился в низину, где прежде был стрелковый полигон. Теперь там рядами стояли продолговатые короба из мелкой проволочной сетки. Качур остановился возле крайнего, жестом поманил Фомина ближе. Когда Фомин подошел, Качур ногой опрокинул короб набок, явив взору разлагающийся труп.

– Смотри, – велел Качур глухим, утробным голосом. – Ведь за этим сюда шел.

Фомин не мог ослушаться. Смотрел на страшное лицо в багровых отеках, на оскаленные зубы, на промятый с левой стороны череп. В пустой глазнице что-то шевелилось. Белесое, гадкое…

Фомин вскинул руки, схватился за голову, закрываясь. Но поздно, слишком поздно. Тяжкое осознание обрушилось на него могильной плитой. Нет, завопил он безмолвным криком. Не может быть. Такого просто не может быть. Вот же он я. Стою прямо тут, смотрю в лицо смерти…

Качур приладил короб обратно.

– Вот как оно бывает, – молвил он, ненадолго стащив с лица маску, как снимают шапки на кладбище. – Вся идут во едино место: вся быша от персти и вся в персть возвращаются.

Теперь Качур смотрел на Фомина прямо, взгляда не отводил.

– Ну что, нагляделся? Тогда пошли-ка отсюда, пожалуй. Не то сейчас набегут эти, некроманты новоявленные, объясняйся еще с ними. А мне, понимаешь, не с руки.

Фомину было все равно. Он покорно побрел вслед за Качуром обратно к звериному подкопу. За забором провожатый направил Фомина на тропу.

– Тебе в ту сторону. Иди по тропе, никуда не сворачивай, она прямо к реке выведет. На берегу найдешь лодочника. Отдашь ему в уплату свой рюкзак и все, что в рюкзаке. Лодочник перевезет тебя на другую сторону. Все понятно?

– Разве ты со мной не идешь? – спросил Фомин. – Ты же вроде как мой проводник.

– Куда было надо, я тебя довел, что требовалось – показал, – сказал Качур. – Дальше уж как-нибудь сам. А мне в тот край пока не надо, у меня еще тут дела есть.

– И у меня есть.

Качур покачал головой:

– Нет. Теперь уже нет.

Фомин и сам понимал, что никаких дел у него здесь больше не осталось. Финальный гештальт закрыт, задерживаться незачем.

И все-таки он медлил.

– Не робей, – ободрил Качур. – Ступай, тебя там уже заждались.

– Ладно, – сказал Фомин. – Бывай тогда.

И пошел по тропе, которую указал проводник.

Кто его ждет на другой стороне, Фомин не спросил.

Догадывался.

Саша Нефертити

Тишенька

Хозяйка вся дрожит и снова плачет.

Часто плачет она сейчас. Беспокоится Тиша: вьется, вьется вокруг, топочет по кровати, перебирает толстыми лапами.

– Серёженька, вызови мне скорую!

Этот заглядывает, вносит с собой дурной луковый запах, и Тиша застывает не мигая, готовый задать стрекача: руки у этого тяжелые, а уж от ног только успевай уворачиваться.

– Что, опять? Сколько можно уже? Ты недавно из больницы.

– Серёженька… Серёжа… Бха-быхх-быхх…

Хозяйка снова издает тяжелые звуки. Тиша не вздрагивает – привык. Сидит и смотрит на всех глазами желтыми.

– Тебе надо – ты и вызывай!

– Не могу я! Знобит – пальцами не попасть. Пыталась. Кхы-кхы-быхх… И говорить тяжело.

– Задолбала уже со своими болячками! Ночь на дворе. Сначала звонить, потом ждать незнамо сколько. Ляжешь – разбудят. Нет уж, терпи до утра! Авось не помрешь.

Этот гремит на кухне посудой, двигает, булькает, снова в комнату заглядывает:

– Я – спать! Опять твой Огрызок на кровати! Даже кота воспитать не можешь!

Бурчит зло, утаскивается из комнаты.

Хозяйка дергает ручку на тумбочке рядом с кроватью. Дергает, дергает. Тумбочка старая, поскрипывает, а все не отдает ящик.

Она падает на подушку, дышит, стонет, снова: «Бха-бху-быхх…» Шепчет:

– В больницу бы… Тишенька…

Тиша рядом ластится, тычет головой в подмышку, уговаривает:

«Не надо туда хозяйка, не надо. Когда ты в прошлый раз так говорила, понаехали белые люди, чужие, вонючие. Увезли тебя, оставили меня одного с этим. Этот злой, он еды не дает, он швыряет так, что долго потом болит внутри, лижи не лижи ударенные места. Да и ты худая оттуда пришла, все отлеживаешься, мало ласкаешь Тишеньку.

Ах, как хорошо было до этого! Жили мы с тобой, милая моя, душа в душеньку, сидели вечерами смирно, добро, ты бока мои шерстяные гладила, я тебе песни пел мурлычные. И звуки эти странные ты не издавала».

Хозяйка приподнимается, снова ящик дергает. Тот выдвигается чуть, на ладошку, а хозяюшке того и надо: чтобы ладошка пролезла и шуршащие штуки оттуда достать. Хочет она белые горошинки из них выдавить и проглотить, да дрожат руки, горошинки не выскакивают.

– Серёжа… Серёжа… – слабым голосом зовет она и снова на подушку падает.

Плачет бессильно.

Тиша шершавым языком ее щеку лижет:

«Не надо нам Серёжу, не надо больницу, не надо тебе штук этих белых. Лежи моя хорошая, отдыхай, песни кошачьи слушай».

Всхлипывая, хозяйка тянет руку к шнурку от лампы. Хороший шнурок, шишка на конце железная, ее так приятно лапой бить туда-сюда. Но сейчас хозяйка дергает шишку и свет гаснет.

Заходится тяжелым душным кашлем, сплевывая в платок густое и пахнущее кровью.

Тиша в темноте мигает, ложится ей на грудь, сам теплый да меховой, лапы под шею складывает, умащивается.

– Кха-кха-быхх-бых-бых-ыхх-хе! – выдает хозяйка, трясется вся.

– Урр-мырр-мырр-мрр, – запевает Тиша.

– Кха-кха-быхх! Кха-кха-быхх! – громко звучит в ночи.

– Урр-мыр-мырр. Урр-мыр-мырр, – вибрирует в ответ.

– Гхы-гхы-бху! Кха! Кха! – Грудь у хозяйки ходуном ходит.

– Мур-урр-мур. Мыррр. – И лапами мнет под ключицей.

– Гха-бхым! Кха-пхум. – Глаза у хозяйки закрываются.

– Ур-мурырыр, ур-вар-варвар. – Закрывай, закрывай глазки крепче, ночь пусть свое берет.

– Кхм! Кхм. Кхм. – И грудь слегка вздымается.

– Мыррррр-ырррррр-ыррррр. – Ровно Тиша работает, словно моторчик махонький.

– Гых. Кхм.

– Мыррррр. Мыррурррррр. – Котовья песня негромкая.

– Кхх, – колышется воздух.

– Муррк.

Тихо в ночи, спокойно.

Спит-поспит хозяйка, дремлет и Тиша на ее груди.

Утром белого человека позвали, да одного, нестрашного, не того, который увезет в неведомую «больницу», а того, что часто сюда захаживает. Запах неприятный от него, а