Свидетель - Коллектив авторов

совершенно неразличим. Рядом лежала сильно потрепанная книжица. Фомин подошел ближе, взял книгу в руки, раскрыл на титульном листе. Там значилось: «Псалтирь въ русскомъ переводѣ, С.-Петербургъ, Синодальная типографiя, 1913». Букинистический экземпляр. Но сохранность аховая, в руках рассыпается. Один лист вывалился, кружась, спланировал на пол.

Ну вот…

Фомин положил книгу на стол, затем подобрал выпавший лист. Текст на странице был на церковнославянском, смысл некоторых слов угадывался весьма приблизительно.

Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит.

На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя.

Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего.

Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоя, та мя утешиста.

Уготовал еси предо мною трапезу сопротив стужающым мне, умастил еси елеом главу мою, и чаша Твоя упоявающи мя, яко державна.

И милость Твоя поженет мя вся дни живота моего, и еже вселити ми ся в дом Господень, в долготу дний.

Надо же, как витиевато и глубокомысленно… И как будто даже в тему.

Фомин присел к столу, сверился по нумерации страниц, приладил недостающую на положенное место. Может, еще кому-то послужит.

Он посмотрел в окно. Там, снаружи, колыхался туман, в нем блуждали неприкаянные тени, нашептывали бесплотными голосами тоскливые колыбельные.

И когда же, наконец, развиднеется?

Фомин сунул руки в карманы парки и привалился к стене. В который уже раз спросил себя, а что он тут, собственно, делает? Зачем приперся в эту глухомань? Ради невероятного сюжета, который порвет интернет? Или за чем-то иным?

Вот бы кто подсказал…

Прошлой осенью Фомина в конце концов выперли из редакции, потому что, ну ладно, коллега, мы все понимаем, такое горе, но сколько можно, надо бы и совесть иметь… Он даже не сильно огорчился, неприязнь взросла обоюдная, самому надоело. Решил попытать удачи на фрилансерской стезе. Удача, впрочем, не спешила проявлять взаимность, как и все последние годы. В общем, быстрого взлета к успеху не случилось, дела шли ни шатко ни валко. Нынешнюю искушенную аудиторию сложно чем-либо удивить, знаете ли. Фомину требовался шанс, какой-нибудь поистине уникальный сюжет.

Шанс ему подкинул Шатун, совершенно неожиданно. Месяц назад добрые знакомые зазвали Фомина в гости, отметить день рождения главы семейства. Там же оказался бывший сокурсник Фомина, Матвей Шацкий. В годы студенчества он с гордостью носил прозвище Шатун, полученное за любовь к походам по разным диким местам. Фомин с ним и в институте тесной дружбы не водил, а после выпуска виделся буквально пару раз. Но тут, после отгремевших тостов и именинного торта, они сели рядом, выпили, вспомнили былые времена, разговорились за жизнь. Семья, работа, всякое такое.

Шатун поинтересовался про семью без задней мысли, просто так, из вежливости. Но угодил этим заурядным вопросом в самое больное место. Фомин помрачнел, опрокинул сразу полстакана, залпом, даже слезы выступили. Жена и малолетняя дочь Фомина летели из Египта тем самым злополучным рейсом № 9268, что был взорван над Синаем фанатичными игиловцами.

– Прости, – сказал Шатун. – Я не знал…

– Да ты тут ни при чем, – угрюмо буркнул Фомин. – Просто, понимаешь, они же в Турцию сперва собирались. А я им в Египет тур купил, хотел как лучше. Теперь постоянно думаю: ну на хрена? Ну, слетали бы еще разок в Анталию, разницы, по сути, никакой. Зато все было бы хорошо…

– Соболезную, – сказал Шатун. Он явно испытывал неловкость от разговора.

– Ага, спасибо, – сказал Фомин. – Ты уж извини, что я вот так на тебя это вывалил. Сам-то как? Женат?

– В разводе.

– А дети?

– Сын. В третий класс перешел.

Помолчали. Хозяева дома приглушили освещение, включили музыку. Плейлист был ностальгический, в стиле дискотеки восьмидесятых. Заметно нетрезвая блондинка, сидевшая напротив, посылала какие-то двусмысленные сигналы – то ли ему, то ли Шацкому. Томно закатывала глаза, надувала губки, вздыхала, хихикала. Губки у хмельной нимфы были что надо – пухлые, яркие, словно она уже выпила всю кровь и все соки из по меньшей мере двух мужей. Фомину нисколько не улыбалось стать третьим, он решил не обращать на хищную красотку внимания. Продолжил разговор с Шацким, сменив тему:

– По-прежнему в походы ходишь?

– А как же, – кивнул Шатун. – Каждое лето по новому маршруту. Куда-нибудь подальше от хоженых троп. По северу в основном. Такие интересные, а то и реально жуткие места попадаются – в кино не увидишь.

– Правда? – спросил Фомин. Он просмотрел добрую дюжину походных роликов на Youtube, ни одним не впечатлился. – Например?

Шатун помедлил с ответом.

– Да вот хоть этим летом было у меня приключение. Только не уверен, стоит ли тебе про это рассказывать…

– Давай, раз уж обмолвился, – подбодрил Фомин. – Не томи.

Рассказчик из Шатуна оказался так себе. Парням с Youtube он был явно не конкурент. Зато в его истории был потенциал, хотя Фомин понял это не сразу.

Шатун завел издалека:

– В общем, на лето начальник дал мне всего две недели отпуска. А другие две обещал дать на Новый год. Сказал, хочешь целый месяц – бери в ноябре. Пришлось соглашаться на две недели, на хрена мне отпуск в ноябре – пойти некуда, сплошная слякоть, и темнеет уже после обеда. Так что в этот раз я слишком далеко не забирался, решил по Глебовскому району пройтись, у меня там дед с бабкой когда-то жили…

– Это где такой Глебовский? – спросил Фомин.

– Город Глебов, – уточнил Шатун. – От Усть-Шексны километров семьдесят на север, в сторону Череповца. Натуральный медвежий угол, деревень вымерших без счета. А ведь там, возле Хмарово, до конца девяностых военная часть размещалась, потом ее оттуда вывели.

В военной части Фомин побывал один-единственный раз – на сборах. Одно из самых унылых воспоминаний в жизни.

Шатун, похоже, заметил, что собеседник теряет интерес к рассказу, и это его задело.

– Короче, военную часть вывели, а после организовали на территории некий охраняемый объект.

– Секретный президентский бункер, – не удержался Фомин.

– Не угадал, – криво усмехнулся Шатун. – Круче. – Он наклонился ближе к Фомину и, понизив голос, спросил: – Слыхал что-нибудь про ферму трупов?

– Чего? – Фомин даже подумал, что ослышался. – Какую ферму?

– Ферма трупов, – повторил Шатун громче. – По-другому еще называют лабораторией тафономии. Или