Свидетель - Коллектив авторов

Роуз, шум машин и гул человеческих голосов на улицах становятся громче – время обеда. Для всех, кроме меня, – я не чувствую голода, не чувствую усталости, кажется – еще чуть-чуть, и я перейду границу своей Вселенной, превращусь в бестелесное создание и наконец обрету покой.

Я бреду вниз по улице и вижу вдалеке синюю, рябящую на солнце полоску.

«Океан!»

Перед глазами плывет эта голубая полоска, словно дракон из японских легенд, что режет облака своим мощным чешуйчатым хвостом на мелкие кусочки, оставляя за собой лишь бумажно-белые клочья пены. Головная боль до конца еще не прошла, я знаю, что бег мне противопоказан – чувствую, как от каждого толчка череп раскачивается на слабой шее, как китайский болванчик. Но я быстро перебираю «пальцы дьявола» в кармане и пускаюсь бегом. Вниз, к океану, меня ведет не асфальт, а мрамор. Мраморные узоры, застывшие под ногами, мелькают и сбивают с толку, но я продолжаю бежать. В мозгу простреливает, разливается огнем и болезненно стекает лавой по шее, но я не сбавляю шаг, пока не оказываюсь на пляже.

Передо мной расстилается бесконечный ковер из песка и воды. Я знаю, что под ногами окажутся окурки, использованные презервативы, бревна и пивные крышки, но это чувство – ожившее внутри чувство причастности и узнавания – дороже неприглядной правды. Песок чистый, белый, он пахнет морем и водорослями. Я сажусь у воды и рассматриваю серую пену, что съеживается и шипит на зеленоватых волнах. Через час, кажется, я вспоминаю, почему бежал сюда, и принимаюсь бродить по пляжу. Я ищу «пальцы дьявола». Уговариваю судьбу или какое-то провидение послать мне знак. Тогда я был слишком мал, когда собрал все двенадцать камушков. Или то был не я? Не знаю, я не помню. Не помню!

Хватаюсь за голову, которую снова простреливает мощная, невероятная, ослепляющая боль. Я глотаю аспирин и пару секунд всматриваюсь в белое полотно перед собой. Это всего лишь песок, но краем глаза я вижу… То ли горлышко пивной бутылки, то ли…

Бросаюсь вперед, морщусь от боли, но вытаскиваю из-под пустой пачки крекеров черный камушек. Подношу его ко рту, слизываю соль с гладкого бока и пытливо вглядываюсь в дыру на одном конце. Там снова никого нет, но я улыбаюсь – теперь у меня девять «пальцев дьявола», осталось всего три!

Я брожу по пляжу до темноты. Когда солнце превращается в красный металлический диск, я замечаю, что у кромки воды стоит женщина. Она смотрит на меня. На ней холщовый комбинезон и куртка, на голове голубая косынка.

Мама.

Я бреду к ней, а она не делает ни шагу мне навстречу. Интересно, сколько раз она находила меня здесь, у океана, вот так? В дорогом пальто, полном камней, в хороших ботинках, полных песка, копающимся среди мусора цивилизации, о которой я завтра и не вспомню?

– Саймон, милый…

Она осторожно берет меня за руку, а я смотрю в ее прекрасное лицо и говорю:

– Одиннадцать, мамочка. Скоро мы будем свободны. Еще один «палец дьявола», и мы сможем уйти!

Я замечаю, как в «гусиных лапках» на ее лице блестят капли. Эти капли собираются воедино и стекают вниз, катятся к губам и подбородку. Мама смотрит на меня и ласково гладит по волосам. Она шепчет:

– Я кое-что приберегла для тебя, сынок.

Я опускаю глаза. Мама кладет сухую теплую ладонь в карман комбинезона. Я слежу за ее движениями, затаив дыхание. Она быстро утирает слезы и, улыбаясь, протягивает мне черный полый камушек:

– Иди, мой милый. Теперь их двенадцать.

Неверие. Счастье. Страх. Тоска. Я не знаю, какие эмоции наполняют меня, но чувствую себя так, будто в колодец посреди пустыни хлынула ледяная вода. Я волен убраться с этой планеты, зная теперь точно, что один-единственный человек, способный отпустить меня восвояси, всегда будет ждать моего возвращения. Я смотрю на маму, потом на последний необходимый мне «палец дьявола». Он манит меня, становится совсем черным в сгущающихся осенних сумерках. Плеск волн вдалеке не долетает до моих ушей – слышу лишь биение собственного сердца.

– Мамочка… Я должен это записать на «доске памяти»?

– Нет, милый, нет.

Когда мы едем в такси домой, я вспоминаю.

«Мари!»

И пока мама вытряхивает все камни до единого из карманов моего пальто, пока ни она, ни единая душа на этой планете меня не видит, я быстро нацарапываю в уголке пробковой доски имя.

Мари.

Засыпая, я пока еще помню. Это ненадолго, но я помню копну ее медных волос и восхитительные живые глаза. А «пальцы дьявола» исчезают из моей квартиры вместе с поворотом маминого ключа в замке.

Станислав Романов

Хмарово

Под вечер небо накрылось стариковским одеялом низких серых облаков. Грязная вата была напитана влагой, сочилась мелким гадким дождем. Фомин оступился, едва не подвернув ногу. Негромко чертыхнулся и понял, что едва различает дорогу во внезапно подступивших сумерках.

– Не падай только, – сказал Качур, не оборачиваясь и не замедлив своего размеренного шага. – Почти пришли уже.

– Что, в самом деле? – вяло удивился Фомин. – Как-то слишком скоро. Я думал, нам еще топать и топать.

– Да нет, – ответил Качур, как бы разом подтвердив и опровергнув сказанное. – Тут рядом, сразу за перелеском, деревня пустая стоит. Ночь под крышей переждем, а утром дальше двинем. Не знаю насчет тебя, а мне вот роздых нужен.

По прикидкам Фомина, сухощавому, невысокого роста проводнику было за пятьдесят, однако его верблюжьей выносливости оставалось только позавидовать. Отставной вояка, судя по выправке, из каких-нибудь реально специальных войск. Привык, видать, кочкой прикидываться, а у самого рюкзак чуть не вдвое больше. Одет в болотного цвета штормовку, мешковатые штаны, видавшие виды «егеря». В сравнении с ним Фомин в своей парке цвета морской волны, джинсах и «рейнджерах» выглядел типичным столичным пижоном, зашедшим в лесочек попинать мухоморы. А в провинции столичных пижонов не любят, если не сказать хуже. В этом Фомин убедился на собственной шкуре. Черт, не стоило садиться к привокзальному бомбиле, ясно же было – такая уголовная харя, некуда клеймо ставить…

Он осторожно коснулся левого виска, чуть повыше брови. Опасался повторной вспышки пронзительной боли, однако не почувствовал ничего. Вообще ничего. Голова была как чужой, посторонний предмет. И рука тоже.

Ладно. Раз не болит – это, наверное, хорошо.

Плохо, что в памяти провалы. Даже не отложилось, как все-таки сумел добраться до Качура. Ну, добрался – а