Свидетель - Коллектив авторов

В ответ стоило бы промолчать – как и каждый другой раз. Это было бы справедливо. Но ведь он свободен.

– Так и буду, – кивнул Пашка.

– В этом весь смысл?

– Ага.

– Херовый.

– Другого я не нашел.

Взгляд, полный смертельной тревоги. Стиснутые в бессильном страхе пальцы. Пашка снова открутил пробку, плеснул себе еще полкрышки, пересел поближе к отцовской скамейке и – откинувшись на спинку, отпивая по чуть-чуть, – стал наблюдать дальше.

* * *

Снасти перепутались – хрен их знает как, но перепутались-таки. Отцу пришлось возиться с ними битых полчаса. Все это время Пашка сидел рядом на корточках, выражая всей позой доброжелательное любопытство. Теперь, когда он решил – и помнил, – что может уйти в любой момент, доброжелательность давалась легко.

На этот раз отец, словно что-то чувствуя, хотел, похоже, отойти подальше, избавиться от Пашки, чтобы тот не видел; но Пашка следил бдительно – буквально как банный лист приклеился и не отставал до тех пор, пока отец не плюнул и не зашел в реку как есть. Вид у него был обреченный – словно чувствовал, ну да, – но Пашку это не колебало. Он бесстрастно следил за тем, как родитель бредет на самую стремнину, точно покорный баран. С мрачным удовлетворением, словно делая какую-то трудную, но нужную работу, досмотрел то, что было потом.

Пашка мог уйти в любой момент.

Но он был рядом и в следующий раз, и на следующий, и на в после-послеследующий. Потому что ему просто так хотелось.

И потом – каждому из нас нужен свидетель, разве нет?

* * *

Отец умер в реке.

Отец умер у реки.

Умер на горе, на высоте две тысячи шестьсот метров.

У отца был сердечный приступ. Был инсульт. Аневризма аорты, хотя последнее не факт, только Пашкина догадка.

После этого отец снова умер в реке.

И еще раз.

* * *

Пашка был внимателен, не упускал ни единой детали, хотя не мог бы сказать зачем. Для чего ему это нужно – столько внимания, такая тщательность? Ухватить смену выражений в широко распахнутых глазах? То, как мелко дрожит жилка на шее, как дергано сгибаются и разгибаются пальцы? Зачем? Ведь он не психопат какой-нибудь, Пашка. Он хочет смотреть – внимательно, да; хочет видеть происходящее раз за разом, но он не садист. Свидетель – вот кто он.

В какой-то момент он понял, что не чувствует больше ничего – а вообще-то, если по честному, того, на что надеялся, он так и не почувствовал с самого начала ни разу.

Облегчения – не было.

Успокоения – не было.

Не было и отпущения; и, подняв голову над умирающим – сегодня на рассвете – отцом, Пашка затравленно обвел взглядом бурые скалы вокруг реки, в этом месте сухие и бесплодные. Он все еще здесь – он ощутил это как-то вдруг, разом. Здесь. До сих пор. Черт, но ведь он же свободен. Он ведь может в любой момент…

Почему же он все еще здесь?

Отец сипел и задыхался, выброшенный на берег зеленовато-льдистой водой, и на мгновение Пашка даже подумал, что на этот раз он вытянет – прокашляется, отплюется, полежит и будет как новенький. Большое тело в болотном жилете, лежа на боку, сложилось вдвое. Периодически руку или ногу вдруг сотрясала крупная дрожь, но лишь отголосками, словно тело знало, что трястись уже незачем. Река коварная, да и быстрая. И дьявольски холодная.

Отец с усилием повернул к нему голову. Взгляд его был мутный, стылый. Но нашарил Пашку и остановился на нем – и зафиксировался, определившись, и словно бы удовольствовался этим.

И тогда Пашка догадался почему.

Тогда стало больно.

Отец продолжал смотреть, как смотрел каждый раз, но в его глазах просвечивало и стояло за смертным ужасом, за паникой и неверием – что-то. Собранное и расслабленное. Умеренно заинтересованное. И объектом этогочего-то был не сам он, не его боль и смерть – что-то относилось к Пашке, и при виде его Пашка, который раз за разом старательно ловил отцовский взгляд, и удовлетворенно, сосредоточенно – умеренно заинтересованно – держал и не отпускал, пока все не кончалось, впервые почувствовал неловкость и беспокойство.

Штука в том, что свидетель нуженкаждому.

Отец продолжал смотреть на него.

Потом умер.

Но Пашка помнил, что скоро оба они вновь притянутся друг к другу, окажутся рядом, чтобы отец мог умереть еще раз – в каком-то другом месте или даже в том же, но всегда под ожидающим и внимательным Пашкиным присмотром. Чтобы Пашка мог наблюдать за этим и впитывать раз за разом отцовскую смерть –под присмотром отца.

Штука в том, что ты живешь, если есть кому засвидетельствовать. Верно?

* * *

Они ехали уже обратно, когда отца сморило.

Вчера был последний день их рыбалки, и вечером он достал плоскую бутылку, алюминий по стеклу, «крц». Десятилетний шкет Пашка заинтересовался, но ему не предложили. Потом, уже в ночи, он слышал, как натужно заскрипела и грохнула дверь домика. Перепугался. Отец зачем-то отправился бродить в темноте и что-то говорил вслух – сам себе, не Пашке, или кому-то невидимому, вроде спорил с этим невидимым или, может, пел. Пашка нервничал, пару раз поднимался, выглядывал в черное окно. Но он устал за день и в итоге уснул и не запомнил отцовского возвращения – и что там еще было, если было.

А вот сейчас отец задремал.

Сумерки подкрались и незаметно прошли: «уазик» обступила чернота. В багажнике тихо лежала еще мокрая рыба с еще чистыми глазами. Пашка сидел на месте штурмана и представлял ее: как она дремлет там себе тихонечко – отец говорил про рыбу: «уснула» – и не замечает, что умирает. Потому что где та верная, твердая разница между одним и другим, которую, кажется, все взрослые прекрасно видят, ему, Пашке, совершенно не понятно. От этого он иногда просыпается ночью и лежит несколько минут, застыв, боясь пошевелиться, и думает, живой ли он еще или, может, уже нет.

Отец специально включил магнитолу, чтобы не давала отвлечься, чтобы будила. Но на середине тракта, на полпути между ничто и нигде, приемник выдавал ровное сочное шипение, как река на порогах, и баюкало оно – как по Пашке, еще даже лучше тишины.

Асфальт на всем тракте был хороший, а фонари – только в населенных пунктах.

«Уазик» соскочил с полотна одним колесом и кувырнулся почти сразу же, и полетел в сторону, в черноту,