Трясина - Борис Саркисов

47

В то время, как в городе происходили недоступные человеческому разуму события, Кассандра, лежа в постели, предавалась своим тайным мыслям. Ее ладонь сжимала маленькую светящуюся пластинку. Она — поднесла кулачок к глазам и увидела на мизинце голубую тесемку — она повязала ее, чтобы завтра, будучи в городе, не забыть зайти в фотоателье за портретом мамы.

Мама… Как ей не хватает ее — она ушла от нее навсегда в то время, когда только начиналось детство, когда она так нуждалась в ласке и заботе. Ушла, оставив свой образ на старенькой выцветшей фотографии. Мама… Теперь мы часто будем вместе. Я повешу твой портрет там, напротив кровати, чтобы всегда, погружаясь в сон, советоваться с тобой, уноситься вместе в розовый мир грез. Мама…

Глаза смыкаются. Она еще крепче зажимает в руке пластинку, и с ней происходит необычное…

Мама в ярких лучах полуденного солнца. Медленно, плавно, перебирая ноги в высокой траве, она движется навстречу из прозрачного небытия. Движется, словно сказочная королева: ее фиалковые глаза сверкают, ее грациозная осанка чарует взгляд, легкий ветерок колышет на ней розовый, сотканный из яркого миража, плащ.

— Ма-ма! — кричит девушка, протягивая к ней нежные руки.

Ноги, кажется, скованы, непослушны. Кассандра только пытается бежать навстречу, но никак не сдвинется с места. Вдруг замирает: мама, поравнявшись с ней, продолжает плавный бег.

— Остановись, это я, Кассандра! — разносится над простором отчаянный голос.

— Кто ты? — с изумлением оглядывается на нее королева, чей фосфорический взгляд кажется безжалостно безжизненным.

— Твоя дочь!

— У меня никогда не было дочери, — слышит в ответ. — Бедное, затерянное дитя… Мне жаль тебя…

И проплывает мимо.

Кассандра задыхается от яростного отчаяния, грудь пронизывает острая и жестокая боль. Горячие слезы стекают по ее щекам.

Вдруг, словно по мановению волшебного жезла, солнце исчезает, буд-то чьи-то невидимые руки выключают светило, и на нее набрасывается глухая темнота. Так продолжается недолго. Вспыхивает факел: кто-то, держа его высоко над головой, бежит навстречу королеве. При колышущемся свете он кажется крепким, ловким, неуязвимым. Волна ревности к незнакомцу готова поглотить ее. Он одет в белую с бахромой тунику, стянутую золотым бисером, на шее и руках сверкают драгоценные камни…

Мидас!..

Два видимых образа сходятся перед ее изумленным взглядом.

Пронзительная боль еще сильнее щемит сердце Кассандры. Глаза пытливо и жадно вглядываются в спину женщины в огненном плаще, женщины, неожиданно сошедшей с портрета. И видит она, как Мидас, преклонив колено перед божественной посланницей, покрывает поцелуями ее руки, шепча какие-то важные слова.

Королева поворачивается к Кассандре, манит ее к себе пальцем. Она бросается навстречу родному, манящему, бесконечно дорогому и… Образы растворяются, предательски исчезают, как исчезает утренний туман, опаленный солнцем. Она содрогается от собственного пронзительного голоса: «Ма-а-а-а! Ми-да-с-с!» Голос разносится долгим раскатом, возмущая вселенский покой. Мираж? Привидение? Или глубокие отпечатки образов, созданных ее внутренним зрением?

Ни факела, ни королевы, ни принца… Все тонет в пучине ее пылкого воображения. Она по-прежнему одна в холодной темноте.

…Кассандра вздрагивает и пробуждается в холодном поту. Сознание реальности медленно возвращается к ней. Она приподнимается на локтях, оглядывается, пытаясь увидеть то, что так растревожило ее сознание, но… Все кануло в вечность. Она снова утыкается лицом в подушку. Зловещая тишина, непроглядная темень… На какое-то мгновение внутреннее зрение улавливает два родных образа: они, будто вспышки отдаленных зарниц, то вспыхивают, то гаснут.

Она сбрасывает с себя одеяло, вскакивает, ступни машинально окунаются в теплые домашники, руки ловко набрасывают на плечи сарафан, душа гонит ее плоть туда, куда зовет возбужденный разум.

Прикрывая ладонью горящую свечу, она выбирается из комнаты и, как лунатик в дрему, бесшумно проплывает по коридору. Распахивает дверь в комнату Мидаса и смутное подозрение, шевельнувшись в сознании, заставляет ее остановиться.

На трюмо с высоким зеркалом горит свеча, не проронив ни одной восковой слезинки. Горит, не сгорая, лишь колышится язычок пламени. Горит свеча, зажженная невидимой рукой, отражаясь в зеркале.

Это он… Это он подает мне знаки, знаки верности, внимания и любви, которые горят, как эта свеча, не сгорая. Кассандра разжимает кулачок левой руки и смотрит на светящуюся пластинку. «Стоит зажать ее в своей ладони, — в ушах звенит знакомый голос, — и наши души воспарят навстречу друг другу…» Но почему это сближение такое тягостное и горькое? Кто он, Мидас? Кто она, Кассандра? Почему их души, повенчанные и освященные у невидимого алтаря, не слились в призрачном пространстве?

Свеча горит ровно. Ее голубые глаза светятся трепетным ожиданием, ее губы взволнованы от ожидания, ее грудь дышит тяжело. Огромные тени на стенах кажутся застывшими. Густой запах воска стоит в недвижимом воздухе.

Она бросается к двери, чтобы уйти от галлюцинации, но неожиданно замирает, заслышав за спиной сухой треск. Резко оборачивается, продолжая сжимать маленькую пластинку. Высокое зеркало старинного трюмо, обрамленное резной деревянной рамкой, отражает горящую свечу и слабое свечение, наплывающее из глубины. Сердце бешено клокочет, дыхание становится порывистым.

То, что видит, поражает ее. Из глубины зеркала выплывает лицо. Словно молния, ее пронзает ледяная мысль. Ее огромные глаза горят на бледном лице, как два неоновых огня, вглядываясь в отражение. Оно мутное, расплывчатое, с ослепительным свечением над головой… и надвигается на нее.

Она боится спугнуть еле различимые контуры знакомого лица, шепчет его имя, хочет что-то сказать, но слова умирают, едва слетая с ее губ.

Он стоит внутри зеркала, разводя руками, будто пытается вырваться оттуда в комнату, преодолеть невидимое пространство, разделяющее их. Кассандра приближается, протягивает к нему руки, чтобы разорвать границу между двумя мирами, касается через зеркало его лица. Гордая улыбка сквозит в его блестящих, как сталь, глазах.

Он выплывает из Зазеркалья и странным нервным колебанием рук привлекает ее к себе. Она не сопротивляется магической силе сближения, манящей и властной. Как завороженная, она обхватывает его мягкими, гладкими руками, виснет у него на плечах, ее упругие груди упираются в его грудь. Его лицо так близко, что она видит каждый волосок его густых бровей и ресниц, блестящих в лучах нестерпимо яркого сияния глаз, легкое дыхание касается ее кожи.

— Но ты ведь там, в Средиземном море, — срывающимся голосом шепчет она. — Или я ошибаюсь?

— Да, я там, но ты же меня позвала…

Она непонимающим взглядом разглядывает его, не веря, что такое возможно.

— Ты позвала, вот я и пришел.

— Тогда забери меня с собой. Не хочу больше ждать. Забери меня в свой чудесный мир.

В окне наверху мелькнула луна.

Она замерла, не отрывая от него своих