Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Поспешите, о верные клинки. Сам Господь восславит святой ваш труд в сей день.

Тук. Тук. Тук.

Стук изнутри гробницы, едва слышный крик.

— Там есть кто-нибудь?

— Всемогущий Боже и Дева-Мать, — выдохнул Хоакин. — Это правда.

— Поднимайте! — вскричали мы. — Ради всего святого, ПОДНИМАЙТЕ!

Стук внутри гробницы стал громче, крики Диор — выше, и мы взревели:

— МЫ ИДЁМ, CHÉRIE!

Я услышала шум у входа, всё больше людей спускалось со двора, глаза широко раскрыты, полны изумления. И сквозь толпу протолкнулась знакомая фигура, в коже и мехах, в нагруднике из чеканного железа, с заплетёнными в косу пылающе-рыжими волосами и глазами цвета золота львицы, спущенной с цепи.

— Что тут, мать вашу, происходит? — потребовала Феба а Дуннсар.

— Она жива! — вскричал Хоакин. — Диор жива, мадемуазель Феба, помогите нам!

Глаза Фебы встретились с нашими, полные сомнения. Но хоть эта женщина и я ненавидели друг друга, как порох и пламя, нечто, что сошло за улыбку, скривило наше лицо.

— Она воскресла, ведьма плоти.

— Эге-ге-е-ей?

— Сладчайшие Матери-Луны, — прошептала Феба.

Ведьма плоти метнулась к гробнице, но снова была удержана на расстоянии серебром, вынужденная смотреть, как Хоакин и его товарищи гнут спины над задачей. Хоть клеймёные и были освобождены от рабства кровью Диор, казалось, какая-то сила их нечестивых хозяев в них осталась, — и, с побагровевшими лицами, надрываясь от усилия, они приподнимали ту огромную крышку, доля за долей, и каждый дюйм был мучительной милей.

Пальцы, облачённые в железную рукавицу, показались меж кромкой гробницы и краем крышки, и, невзирая на угрозу серебра, мы ухватились за них и сжали.

— На помощь! — донёсся её крик. — Я тут, я здесь!

— Мы слышим тебя, chérie! Мы идём!

Шёпоты изумления пробежали среди зевак, расходясь, как пламя по сухому летнему кустарнику. И ропот тот стал вздохами, стал криками радости, когда серебряных ангелов наконец отбросили в сторону и из холодной каменной колыбели, куда её положили, Святой Грааль Сан-Мишона вырвался с рыданием облегчения.

— ДИОР!

Она рухнула в наши объятия, задыхаясь, рыдая, пепельные волосы прилипли к мокрым от слёз щекам. На ней всё ещё был латный доспех, в котором её упокоили, и металл застонал, когда я прижала её к нашей груди и завыла от чуда всего этого. С воплем Феба бросилась на нас, обвив руками девушку, прижимаясь губами к щекам и глазам Диор, пока слёзы струились по её лицу. Клеймёные взирали с нищенским изумлением, Хоакин рухнул на колени, возглашая хвалы небесам вышним за то, что из самых холодных объятий Смерти было даровано спасение.

Диор плакала, растерянная, всматриваясь в наше лицо и лицо Фебы, будто мы могли дать ей объяснение, как такое возможно. Она была тёплой, дышала, шея цела, тело словно бы невредимо. Но за неимением ответов мы сосредоточились на ликовании — видеть эту девушку, что была нам дорога, в которой мы так отчаянно нуждались, каким-то чудом возвращённой к жизни.

Последняя Лиат уставилась в потолок над своей головой, и голос её был тих от изумления.

И в тот миг, сеньор, я уверовала в чудеса.

— Ты цела? — прошептала Феба. — Ты…

Ведьма плоти опустила тогда взгляд, к рукам Диор в своих ладонях. Правая её была облачена в стальную рукавицу, отделанную золотой филигранью. Но другую руку Диор оставили обнажённой, и раны, добытые ею в той страшной последней битве, открылись на всеобщее обозрение. Не было всех пальцев, кроме указательного и большого, — оторваны, когда она спасала жизнь Рейн а Мэргенн от грозной Лилид. Рана была кровавой и рваной, когда её упокоили. Но теперь, пусть самих пальцев по-прежнему недоставало, кожа была гладкой, увечье исцелилось целиком.

— Что, чёрт возьми, происходит? — прошептал Грааль.

— Диор?

Слово было хрупким, как стекло, окаймлённым слезами. И когда она подняла глаза, я увидела, как бледно-голубые глаза Грааля вспыхнули. Всё изумление, весь страх, всё сомнение исчезли при виде девушки, что пробиралась теперь сквозь толпу у входа в гробницу, с волосами цвета летнего огня и разномастными глазами, сияющими от восторга.

— Рейн… — прошептала Диор.

— ДИОР!

Грааль вскочила на ноги, неуклюжая в своих латах. С криком принцесса а Мэргенн, младшая дочь Ниав Девятимечной, рухнула в её объятия и впилась губами в губы Диор. Их рты раскрыты, их тела сплетены, их двое стали безупречно одним. В том поцелуе была радость, грешник, блаженная и полная, столь яркая, что могла бы затмить солнце до гибели дней.

— Слава Богу, — прошептали мы, и кровавые слёзы катились по нашим щекам.

Грааль вынесли из той гробницы, как королеву-победительницу: Хоакин и прочие клеймёные подняли её высоко, пока весть о её воскрешении расходилась окрест. Через всю твердыню её несли, Феба и Рейн следом, слёзы стояли в каждом глазу. Мы тоже последовали за ними, в таком смятении и ликовании, что онемели.

Город бурлил, люди стекались из забрызганных кровью проулков Ньютунна, с покрытых пеплом причалов Портунна, с разбитых улиц Ольдтунна — поглядеть на явленное чудо. Она ехала на их плечах, в сверкающей стали, и на миг показалось, что небеса вверху просветлели. Слабый свет лёг на неё, как поцелуй небес в чело, и, когда Грааль улыбнулась, Хоакин взревел так, чтобы слышал весь мир:

— Она воскресла! Слава Богу и Деве-Матери, ОНА ВОСКРЕСЛА!

Они взревели, те собравшиеся люди, и голоса их вознеслись на крыльях чуда. Они выкликали её имя, они молили её благословения, они плакали в благоговении тех, кто стал свидетелем труда Божьего на этой земле. Смеясь от радости, Диор подняла свою изувеченную руку. И наше мёртвое сердце наполнилось изумлением, когда мы увидели, как толпа делает то же самое: люди вздымали руки, выставив указательный и большой пальцы в подобии её ран.

— Красная Длань Бога! — вскричал Хоакин.

— LA DEMOISELLE35 DU GRAAL!

Мы стояли на ступенях, просто глядя; зрелище, которого я не забуду вовек. Я не находила слов, сведённая к тоскливому вздоху и взгляду на истерзанные бурей небеса вверху. Стыдно говорить об этом, но признаюсь: я поколебалась. Сочла нас покинутыми небесным владыкой. И, положив одну руку на моё неверное сердце, я поклялась, что больше никогда в нём не усомнюсь.

— Merci, saint-père36. Merci.

—