Шишимора - Маша Ловыгина

— Спасибо, Аглая! Ваша поддержка бесценна.

— Да что я... Это я вас с Ирой должна благодарить. Кстати, она сказала, что где-то у вас здесь тоже бабка-ведунья живет?

— Поговаривают, что да. Появилась лет десять назад, кажется. Но насчет того, ведунья она или просто сумасшедшая, не могу сказать. Сам с ней не встречался. А кто-то, наверное, и видел в лесу то ли бабку, то ли молодую девушку. Люди горазды придумывать на ровном месте.

— Да, наверное... Пора нам. — Аглая посмотрела на небо. — К грозе дело идет...

— Может, все-таки останетесь?

— Нет. Не сегодня. Мне нужно кое-что проверить...

— Что именно? — удивился Павел.

— Да так, не обращайте внимания...

Аглая подошла к сыну и потрепала его по взъерошенной макушке.

— А у кого это коленки зеленые? Пойдем, малыш!

Внезапно она услышала шорох и, повернувшись, посмотрела на заросли сирени. Ветки еще шевелились. Наверное, птица, решила она и взяла Тимофея за руку.

— Я вас провожу, Аглая! — крикнул Павел. — И не спорьте! Мне Родион написал, нам с ним поговорить нужно. Он подойдет сейчас.

— Буду очень рада, Павел! — предательски вспыхнула она, услышав имя участкового.

— Пять минут, только Ирочку проведаю!

Глава 37

Двинская тайга, 1965г.

Как уйти? Как скрыться и забыть обо всем, что с тобой происходило? Здесь все, что ты знаешь, к чему привыкла. Здесь матушка...

Вокруг забор, над головой синее небо, а ты — словно муха, попавшая в прозрачную банку. Есть такая у Галины, маленькая, пузатая, с полустертой бумажкой на боку. В ней хранились огуречные семена. Раньше Прасковья на нее внимания не обращала, а теперь ей до всего дело есть, все подмечает. Потому как думать надо о том, как убраться отсюда.

— Стек-ло, май-о-нез, — посмеиваясь, постучала заскорузлым ногтем по бумажке тетка. — Чего зенки-то выпучила? Тебе это ни к чему.

И правда, к чему ей это? И что такое май-о-нез?

— Бабье дело — детей рожать и кормить. — Галина закрутила крышку и убрала пустую банку на место. По осени в нее сухие семена ссыплют до поры до времени.

— Тянет живот-то?

Прасковья кивнула. А что поделать, не скроешь, если постоянно по женской нужде бегаешь. Кончились золотые денечки. Тетка выдала тряпицу и велела отрывать и стирать, когда нужно. А еще ленты красные повязала, как обещала...

— Ничего, ничего... — Кряхтя, тетка поволоклась в другой конец избы, а Прасковья на банку еще раз поглядела и задумалась. Стек-ло... куда стекло, зачем? Глянула, а Галина на лавку села и замерла, уронив голову на грудь. Дышит хрипло, со свистом.

Прасковья банку хвать и в карман. Потом бочком в хлев. Скотину напоить надо, а значит, на реку сходить. Светку-то течением унесло, так и не нашли. Так говорят. Но как знать, может она теперь у водяного прислуживает?

Идет Прасковья с ведром, под ноги глядит. Трава зеленая, сочная.

Ежели бежать, то по теплу. Дикий зверь уже отъелся после зимы, видела она, как медведь рыбу с реки на другом берегу тащил. И волки теперь реже воют. Зайцев, сусликов и птицы разной в тайге прорва. Что ж, конечно, и она может чьей-то добычей стать. Да лучше так, чем к отцу Дементию в дом попасть.

Вода в реке серебристая, прохладная. Прасковья ведро поставила, а сама в сторонку, в овражек отошла, банку из кармана достала и на корточки присела. Банка — что ведро, только маленькое. Но ведь в воду поставишь, а ее не видно! Чудо, не иначе. И не протекает!

Она обтерла банку подолом и с замиранием сердца смотрела, как солнечные лучи через стенки пытаются внутрь пробраться. Переливаются, играют, аж глаза слепит!

Вылила воду и снова банку в реку окунула, только теперь вверх донышком. Подержала, а потом приподняла...

— Прасковья!

Сердце колотнулось и замерло. Ненадолго, по привычке, а голова-то все равно кругом пошла.

— Чего ты там сидишь?

«Уйди! Глаза бы мои тебя не видели!»

— А я смотрю, ведро стоит, а тебя нет. Испугался. Мало ли...

«Не дождешься, ирод окаянный...»

Пришлось встать, банку в карман засунуть, теперь обмочилась вся. Повернулась к нему, рукой махнула, мол, все хорошо. А губы, что деревянные, никак в улыбку не сложатся.

— Давай я сам воды наберу и к избе снесу, — предложил Лешка.

Ох, пресвятые угодники, до чего ж он хорош... И рост, и плечи, и кудри светлые, буйные! И бородка на лице. Короткая, да густая... Воистину, никогда не узнаешь, что у человека внутри. Лицом хоть свеж и мил, а глянет, и черно становится перед глазами.

— Отец про тебя спрашивал! — сказал, пока вниз спускался.

Сапоги скинул, штанины подвернул и с ведром туда, где поглубже, пошел. А сам оглядывается, улыбается. Будто весть хорошую принес. А то и хорошая, что все знают про нее, про Прасковью. Быть ей избранной. Невестой.

Следят за ней, она и сама это чувствует. Но стоит кому прямо в глаза глянуть, застывает человек, что дерево. Подумала бы, что понимают ее мысли, так нет же, куда им! О гадком размышляют, тьфу, прости господи! И Лешка знает, что у Дементия ей испытать придется. Знает, а лыбится.

Вот и она улыбнулась через силу, а ему того и надобно. Воды набрал, опять сапожищи вздел и к избе пошаркал. А она за ним. Не рядышком, а в нескольких шагах, чтоб никто ничего лишнего не заподозрил. У них с этим строго.

Идет Прасковья, прикидывает. Тетку надобно поберечь... Нужна она ей, без нее уйти не удастся. Плоха Галина совсем стала, значит, следует нити-то поослабить.

Вот это правильно, так тому и быть! Мало времени у нее осталось, ой, мало! Что же придумать, как тетушку разлюбезную заставить с ней в лес пойти?

— Вчерась капканы проверял и знаешь, что увидел? — через плечо крикнул Лешка. — Подберезовик! Крепкий, ажно слюни потекли!

Прасковья даже вскинулась! Вот же спасибо тебе, окаянный, вот угодил! Она лицо к солнцу подняла, вздохнула. Хорошо...

Тетку тем же вечером приголубила, ноги ей маслицем растерла, куцую косицу переплела, в морщинистую щеку поцеловала.

— Ох, ручки-то у тебя маленькие, а сильные, — заквохтала Галина. — Надо же, уж и не болит почти!

И спала тетка крепко, с боку на бок не ворочалась.

А через два дня,