Мизгирь - Елена Ликина

— Вот! В целости да этих времен долежался! Я его закляточкой огородил. От Епимаха Василича приговорочкой. Надеюсь, что внутри все тоже цело!

— Так открывай скорее! — поторопила Липовна.

— Открываю, открываю… — щурок осторожно приподнял крышку и с облегчением продемонстрировал всем лежащие притирку холщовые мешочки.

В одном был травяной сбор, в другом, как и говорила Липовна — высушенные цветы иван-чая. Третий мешочек щурок открывать не стал, сообщив, что там припрятана особенная вещь.

— Какая-такая вещь? — пристала к нему самобранка.

— Лучина. — не выдержал Паисий, с опаской покосившись на Липовну. Но крыса была занята важным — пристроила на горящих ветках чугунок с водой и ссыпала в него травы, чтобы отбить запах болота.

— Хворобоя (зверобоя) добавлю, а к нему — пупавки (ромашки) да рябиновых ягод. Пускай проварятся как след, а потом и до елушничка дело дойдет.

Дуня наблюдала за ней с улыбкой, а сама прислушивалась к разговору Паисия и самобранки. Ей тоже было интересно, что за особенную лучину хранит он в мешочке.

— Лучину… — повторил Паисий со вздохом. — О двух концах! Одним — клады отворяет, другим — усыпальни. Да… Отворяет, но и замыкает тоже. Мы когда хозяина… Епимаха Василича… оставили… то озаботилися, чтобы никто его покой не нарушил, да домовинушку не разорил. Для того и колокольчик навесили. И бессмертника пучочек. И лучиной горящей поводили для надежности, чтобы мизгирек до него не добрался!

Глава 21

— Из лысухи лучина. Из засохшей осины. — Паисий поглаживал особенный мешочек. — Я самолично от полена балонь обрубал, сердцевину на щепы строгал. Жаль, только одну себе оставил. Остальные в уплату пошли.

— За что уплата была? — полюбопытствовала Дуня.

— Дак за помощь. Агаше. За то, что Епимаха Василича при жизни поддерживала и в последний путь снарядить согласилась.

— Агаша — дева-зелейница из Перги. — Липовна принялась помешивать закипающий травяной отвар длинным сучком. — Когда Епимах Василич совсем сдал — она ему настойки приносила. Поше́птывала над ним. А после позаботилась обо всем. И нас с собой взяла — чтобы простились…

— Топор мельника тоже Агаша забрала?

— Топор-то? Нет. Зачем? Топор мы с хозяином положили. Как он повелел. Агаша, может, и хотела забрать, да Епимах Василич говорил, что ей и без топора силы хватает.

— Что за топор? — овертун поскреб лапой в башке и зевнул.

— Мельников топор, батюшка-перевертень. — поклонился ему щурок. — Про него баем.

— Мы можем его позаимствовать на время? Пока будем искать Монаха? — Дуня прикинула, что топор может послужить отличной защитой от мизгиря.

— Дак можно… — щурок переглянулся с крысой. — Запор с усыпальни уберем и достанем. Заодно и проведаем хозяина. Подновим букетик. Да, Липовна?

— Как ты его подновишь, ежели сейчас не время бессмертникам!

— Ты чего вспыхнула угольком? Не подновим — так побренчим колокольчиком. Епимаху Василичу нравилось, как он звонит.

— Да там небось лес — до небес! Времени дюже много миновало. Сохранилось ли место?

— Должно сохраниться! Агаша его отметила! И по пути метки оставила, чтобы по ним можно было туда дойти!

— Отлично! — обрадовалась Дуня. — Отправимся сразу как рассветет.

— Я с вами! — овертун перевернулся на спину, стал смотреть на запутавшийся в ветках тусклый месяц.

— Ты не из кузнецов ли будешь, мил человек? — прищурилась на него Липовна. — Медвежью шкуру тяжело на себе таскать. А кузнецу такое по силам.

— И мельнику по силам! — немедленно встрял щурок. — Епимах Василич выдюжил бы!

— Хозяин-то? Выдюжил. — согласилась Липовна и чуть сдвинула от углей потемневший пахучий отвар.

Пока он остывал — самобранка развлекала всех анекдотами, над которыми похохатывал только щурок. Овертун храпел, Дуня думала о предстоящем походе, Липовна смотрела на тлеющие угли и вспоминала прошлую жизнь.

— Эй, публика! Вы че такие кислые? — скатерка оборвала очередной анекдот на полуслове. — Я бенефисю перед вами без устали. А в ответ — тишина! Где продолжительные аплодисменты? Где одобряющие возгласы? Где крики браво, наконец⁇

— Браво-о-ооо… — тихонечко подхватил щурок. — А что это за браво такое?

— Одобрение моему таланту! Выражение восторга и поклонения! Все! Контора сворачивает дела! Спектакль завершен!

— Спасибо… — поблагодарила вредную тканьку Дуня, но та заявила, что одним «спасибом» не отделаются и потребовала страшилок, чтобы «держать в тонусе нервишки».

— Тебе их в жизни не достает? — поворчала Липовна. — Было время — много я баек знавала. Почти все теперь запамятовала.

— Про иглу расскажи! Или про клубок! — попросил Паисий. — Как ведема клубком обратилася, а ее и тогось!

— Давай, давай, бабуся. Потренируй память! — промурлыкала самобранка. — Что там было с клубком?

— Ведема, Кособочка, над лесом жила, на самом краю деревни. — завела Липовна, никак не среагировав на «бабусю». — Прикосила она. Много вреда хресьянам доставляла. Прикос он вроде оговора. Одумают человека. Оприкосят. Вроде болезни нашлют или чего похуже. Так та ведема много кого оприкосила. И все молча. В голове — не на словесах. Увидит кого — и давай нахваливать про себя. А человеку от того — худо!

— Порчельники еще бывают. Хомутники. Те страшнее! — Паисий ворошил косички на бороде. — От хомута тело так и горит! Так и рветь! Мне один знакомец сказывал.

— Вот сам и сказывай, ежели страшнее! — осерчала Липовна. — Чего без дела перебиваешь?

— Молчу, молчу! Прости, кума. Сказывай сама про ведему-то.

— Да все уж почти сказала. Портила Кособочка людей. Специально у забора станет — и ждет. Когда мимо пройдет баба или мужик. А то и ребятенок пробежит. Для нее ишшо лучше! Каждого глазами вслед провожала. Последней девицу сглазила — крепкую, румяную, первую невесту на деревне! Та пришла в хату белее известняка! Глаза подкатила и бряк на печь. Так остолбенелая и лежала, пока… Ну, вы поняли… — Липовна вздохнула. Поправила сползший с плеч платочек.

— А дальше-то что? Не отомстили за девицу? — самобранка зевнула.

— Дальше подсказал ее мамке один знающий мужичок, как с Кособочкой поступить. Велел ночью по деревне пройти, а как покотится следом клубочек — поднять его да в кузне железным гвоздем к стене и