Мизгирь - Елена Ликина

приколупатить. Ну, она так и сделала. Отдала клубок кузнецу. А на утро в кузне Кособочку и нашли. Кузнец ее за губу к стене приколотил. Да. Они, кузнецы, много чего умеют. И болезни врачевать, и свадьбы устраивать, и ворожить, и нечисть отгонять. Права я, батюшка-овертун?

— Ммм? — овертун только башкой мотнул — мол, не знаю. И, потянувшись, поднялся и вышел. Дуня поколебавшись, выбралась следом и задрожала от свежей утренней сырости.

Растекающийся от озера туман притупил звуки. Сквозь него отдельными фрагментами проступали деревья, и полосами тянулся бледный розоватый свет.

— Не дрожи… — овертун обнаружился позади, и Дуню тут же окатило жаром.

— Я не дрожу. — покраснев, она резко отстранилась. — Просто пытаюсь понять, в какую сторону нам двигаться?

— Спроси у забавнышей своих. У Липовны с Паисием.

— А чего спрашивать? Чего спрашивать? Сами пройдем и вам доведем! — тряхнул косичками высунувшийся из развалин щурок. — И самобранку прихватим.

— Далась тебе эта самобранка. — фыркнула Липовна и потянула носом воздух. — Хорошо пахнет. Весной! Когда собираться, ведемушка?

— Сейчас туман рассеется — и пойдем.

Скатерка заикнулась про завтрак, но ее не поддержали — Дуня хотела поскорее забрать топор и возобновить поиски Монаха.

— Хозяина искать — только ноги ломать! — ворчала самобранка из кармана Паисия.

Остальные в молчании продвигались среди разлапистых сосен и елей, и чем дальше углублялись в лес, тем он становился глуше и темней.

Паисий временами указывал то на отслоившуюся кору на сосне, то на огромный задубеневший нарост гриба-трутовика, то на протянувшиеся по стволу шрамы от когтей какого-то зверя.

Дуня не слишком надеялась, что это те самые, выбранные Агашей метки, поскольку за давностью лет все вокруг могло измениться. Однако щурок уверенно вел их вперед, и оставалось лишь ему довериться.

Ноги бесшумно ступали по мягкому насту из мха, в котором коричневыми вкраплениями блестели влажные ячеистые шляпки сморчков. Не удержавшись, Дуня выковыряла из земли один грибок. Вблизи его шапочка походила на смятый пергамент и легко крошилась под пальцами.

— Потом насобираем, ведемушка. — бредущая за Дуней Липовна равнодушно прошлась по остаткам гриба. — Проварим да пустим в жареху. Или в сметане запечем. То еще вкуснее.

— Я их сырыми ем… — овертун обломил упругую полую ножку сморчка и запихнул его в пасть.

— У сырых вкуса нету… — удивился Паисий. — Да и корчи скрутят…

— Меня корчи не берут. — овертун вздохнул, словно сожалея об этом и вдруг резко встал, махнув лапой в сторону. — Там. Нехорошо. Чувствуете?

— Да. — Дуня тоже ощутила ползущий из-за стволов холод.

— Так там! Там усыпальня хозяина! Мы почти дошли! — Паисий первым бросился за деревья.

Стоило выйти к поляне — и звуки смолкли. Странная неестественная тишина разлилась в воздухе. Стало темнее несмотря на раннее ясное утро. Примятая трава пролегла тропинкой до поднимающегося посредине поляны холма на опоре-бревне. Под расползшейся по нему паутиной которым слабо угадывались черные испревшие бревна. С их стороны тянуло гнилью… и почему-то прогорклой водой…

Дуня смотрела — и не узнавала картинку из видения.

Мизгирь уже успел наведаться в это место. Может, он и сейчас внутри? Затаился, как в логове и ждет?

Порыкивая, овертун двинулся вокруг сруба. Дуня шагнула было за ним, но Липовна ухватила ее за подол.

— Не ходи, ведема! Паутина — плохой знак!

— Не нравится мне это… не ходи… не надо! — подхватил следом за крысой и щурок.

— Я буду осторожна… — Дуня опасности не чувствовала и, вывернувшись от Липовны, приблизилась к подпорке-ноге, удерживающей сруб. Потрогала проросший в дерево курчавящийся лишайник и замерла, вслушиваясь в тишину. Внутри усыпальни ощущалось что-то живое. Не до конца ушедшее за грань. Это не мог быть Епимах Василич. Кто же тогда? Зверек? Или птица? Или… или⁈

— Монах? — выдохнула Дуня еще не веря себе. — Там, внутри, кто-то живой! Там Монах!

Она попыталась вскарабкаться по подпорке наверх, но овертун с легкостью подхватил ее за талию и бережно поставил на ступеньку-приступку.

Липкие нити паутины на двери всколыхнулись от движения, неприятно мазнули по коже. Дуня принялась обрывать их руками, с трудом продираясь сквозь плотную спрессованную массу.

Наконец, проявилась и дверь. Пучок бессмертника и привязанный к веткам колокольчик, промелькнувшие перед Дуней в видении, отсутствовали. Не было и самих веток — лишь гладкие плотно подогнанные друг к другу доски. Дуня изо всех сил ударила по ним кулаком, попыталась подтолкнуть внутрь, но дверь даже не дрогнула.

— Лучиной ее, ведемушка! — пропыхтел снизу щурок, тщетно стараясь дотянуться до Дуни мешочком с сокровищем. — Подпалить с одного краю и… ох!..

Он испуганно вскрикнул и появился рядом с Дуней, барахтаясь в лапе овертуна.

— Вот, ведемушка. Прими лучину. — щурок ткнул в Дуню мешочком и попросился обратно на землю.

— Спасибо! — Дуня достала тонкую длинную щепочку. Осмотрела внимательно, прикидывая как с ней работать. Прищелкнув пальцами, высекла искру и подожгла лучину с одного конца. Когда огонек окреп — принялась медленно водить ею вдоль каждой стороны двери. Сделала один оборот, потом другой.

Лучина потрескивала, огонек дрожал, но дверь не поддавалась. Не хватало чего-то еще. Может быть — слов?

Дуня вновь принялась описывать лучиной круги перед дверью, старательно проговаривая подсказанную памятью присказку:

— Летает птица да вольная да по небу да по синему.

Не ведает ни пут, ни силков, ни бед, ни долгов.

Так и я не встречаю препон с преградами на пути моем.

Враги — расступитесь, замки отвалитесь, любые двери предо мной отворитесь!

Она еще не договорила до конца — а дверь с надсадным скрипом подалась внутрь.

Из темноты потянуло сладковатой прелью, взвилась взбаламученная пыль.Подсвечивая себе лучиной, Дуня шагнула внутрь, едва не задев головой притолоку.

Крохотное помещение было таким низким, что ей пришлось согнуться.

Пол был усеян иссохшими хвойными иголками, травяной трухой и глиняными черепками.

У одной из стен тускло желтел костями скелет. Одежда на нем почти истлела, кое-где лепились кусочки поморщенной иссохшей кожи. Кости на коленях были перебиты. Руки-обрубки сложены на груди. Сведенные в кулаки кисти валялись рядом, и сквозь кости одной проглядывал обрывок паутины.

Дуня зажмурилась, а потом заставила себя снова взглянуть.

Перед ней на полу лежал Епимах Василич. Точнее то, что было им когда-то.

Мизгирь решил поквитаться с братом и осквернить его последнее пристанище.

Взгляд Дуни переместился на длинный деревянный короб