Тиллинхэст - Клэр Кейвенаг

моего отца в Провиденс. Он сообщил мне, что стоимость имущества моего отца полностью исчерпана, и мне нужно найти новый источник дохода или продать часть недвижимости: дом или церковь. Я сказал ему, что обдумаю варианты и свяжусь с ним, как только решу, но по правде говоря, моё решение было принято до того, как я покинул его офис, чтобы вернуться домой в тот день: я откажусь от церкви и дома и покину Уксфорд. Чем больше я размышлял об этом решении, тем легче себя чувствовал. Я уеду в новое место, стану кем-то новым. Я освобожусь от тени отца, тени моего греха, моего страха перед мистером Брауном. Мои низменные инстинкты, теперь пробуждённые, казалось, доминировали в каждый мой момент, во сне и наяву. Возможно, думал я, если я уеду, я смогу освободиться от них, вести хорошую, чистую жизнь. Я никому не сказал, но был полон решимости.

В назначенный вечер я отправился в приёмную Конвея — она находилась между моим домом и кладбищем. Я оставил там лошадь, и мы пошли пешком к месту захоронения. Была весна, и хотя снег растаял, воздух всё ещё кусался. Конвей нёс фонарь, но его тусклый свет мало помогал. Лес был тёмным. Мы держались дороги как можно дольше, а когда дошли до места, шли почти вслепую через лес.

Сначала мы ничего не видели. Всё наше внимание требовалось, чтобы не споткнуться о неровную землю. Тропа, проходимая для повозок днём, ночью становилась коварной. Мы следовали за пятном света от фонаря вверх по склону. Через некоторое время мы увидели другие огни, мерцающие сквозь деревья. Были разожжены костры, было движение. Затем звук. Голоса, шаркающие шаги, звук, от которого мне стало холодно, который я сначала не мог идентифицировать, но который оказался лопатой, прорезающей влажную землю.

Мы подошли к воротам в низкой стене, окружающей кладбище, прошли через них и вышли на поляну. Я не знаю другого способа описать сцену, представшую перед нашими глазами: она была адской. Участок Браунов находился на дальнем краю. По обе стороны от маленькой группы надгробий, некоторые резных, некоторые просто полевые камни-маркеры, были разожжены костры. Их мерцающий свет освещал кладбище. Местные мужчины, закатав рукава до локтей, вскрывали гробы. Я увидел четыре траншеи.

Справа, между воротами и могилами, стояла группа мужчин, наблюдая за эксгумацией. Как только я их увидел, меня охватил ужасный страх, что один из них — мистер Браун. Я никогда не видел его раньше — что, возможно, должно было быть успокаивающим. Если я не могу узнать его, как он может узнать меня? Я изучал их силуэты, пытаясь определить, кто из них мог быть им.

Они повернулись при нашем приближении, и мне пришлось приложить усилия, чтобы не отшатнуться от удара, который, я был уверен, последует. Я узнал мэра; его белая борода светилась в темноте. Рядом с ним другой мужчина в длинном тёмном пальто, который оказался пастором баптистской церкви. Учитель местной школы стоял рядом с ним, а на краю — молодой человек по фамилии Глейзер, аккуратно одетый, который, как я узнал, был журналистом, присланным из Провиденса, чтобы записать происходящее.

Конвей представил меня тем, кого я не знал; мы обменялись рукопожатиями. Мэр назвал всё это «плохим делом», и раздались одобрительные хмыканья. Конвей и я заняли свои места среди них.

— Мистера Брауна здесь нет? — спросил я.

Конвей покачал головой. — Он не смог этого вынести. Он ждёт в таверне.

Я покачнулся от облегчения, и Конвей поймал меня за локоть. Он выглядел обеспокоенным, но ничего не сказал. Я вполне мог споткнуться о какую-нибудь неровность на земле, которую нельзя было увидеть при мерцающем свете костров. Я знал, однако, что моё облегчение не было полным. Я понял из его тона, что Конвей ожидал, возможно, что мы присоединимся к мистеру Брауну после, чтобы пересказать произошедшее.

Вокруг самой западной из вскрываемых могил произошло внезапное движение. Мужчины спрыгнули в вырытую ими яму; гроб был поднят и поставлен на дёрн рядом с ней. После этого гроб оставили неоткрытым, и команда, которая его раскапывала, разошлась и присоединилась к другим. Копка пошла быстрее, и вскоре остальные гробы также были извлечены и поставлены на землю.

Копка прекратилась, и воцарилась гнетущая тишина. Один из рабочих, по инстинкту или по предварительной договорённости, я так и не узнал, подошёл к нашей группе. Конвей шагнул вперёд, чтобы встретить его. Всё, что произойдёт, как я понял, будет решаться между ними двумя.

Они пожали руки, и я заметил, что земля с могилы на руке мужчины перешла на руку Конвея.

— Я должен спросить, — сказал Конвей голосом тихим, но не слабым, — в последний раз, чтобы вы отказались от этого начинания. Нет никакой связи между телами и болезнью Ричарда, или чьей-либо болезнью. Из этого не выйдет ничего хорошего. Может быть вред.

— Мы продолжим с вами или без вас, — сказал мужчина.

Конвей последовал за ним к первому гробу. Я пошёл тоже. Я был в ужасе, как редко до или после. Настолько велик был мой страх, что маленькие звуки на поляне, звуки сдвигающихся ботинок, мягкие шорохи из леса, окружавшего нас, треск дров в кострах, казались такими же громкими и роковыми, как выстрелы. Мои ботинки, казалось, прилипали к земле. Но я всё равно следовал.

Горожане, трудившиеся над эксгумацией могилы, столпились с одной стороны. Конвей, я и мужчина, выступавший их лидером, стояли с другой, позади нас — учитель, священник, мэр, молодой журналист Глейзер. Гроб, в центре нашей группы, показывал следы своего пребывания в земле. Древесина была пропитана водой и деформирована.

— Ну, давайте покончим с этим, — сказал Конвей.