Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

У Варвары кольнуло в груди.

– Молчишь?.. – Русалка еще больше высунулась из воды, облокотилась на кромку льда. – Лицемерка…

С нечеловеческой скоростью она вынырнула из проруби и, прежде чем Катя успела взвизгнуть, схватила девочку костлявой рукой, опрокинула на лед и потянула на себя.

Ведунья не пошевелилась. Как только Оля обняла сестру, тут же зашипела.

– Жжется! Что ты натворила?! – Она отпихнула Катю, от перепончатых лап русалки поднимался пар. – Что?.. Что ты… сделала…

– Брошь твоей сестре подарила, оберег от вас, рыбин. – Варвара махнула девочке, и та поползла к ней, вся в слезах. – У тебя был шанс.

Русалочье шипенье резало уши. Варвара вытащила из кармана гребень – тот самый, с Олиного стола, украшенный ракушками.

– Узнаешь?

– Но… что ты…

– Я думала, в тебе что-то от человека осталось, но ошиблась, – грустно сказала ведунья и взялась за зубчик на гребне. – Что ж, все ошибаются.

Варвара с тихим хрустом надломила зубец. Русалка вскрикнула, дернулась, тело ее пошло рябью. Потекла с головы и плеч тина, с лица – гнилая вода. Руки тут же превратились в водоросли. Через секунду в проруби колыхалась только мутная взвесь, а на льду остались следы черной ряски. В воздухе стоял затхлый запах речного ила.

Варвара махнула рукой и выбросила гребень в воду.

Рядом захныкала Катя.

– Пойдем домой, моя хорошая. Все позади.

Обратный путь показался вдвое дольше. Катя, обняв Варвару за шею, посапывала в кольце ее рук, пока та бормотала под нос:

– Туман навеваю – быль сном застилаю…

Щеки щипало от мороза, горло болело от колючего воздуха. Попавший в ботинки снег растаял, и носки были насквозь мокрые. Спину нещадно ломило – Катька-то не маленькая. Еще и Злыдень повис на штанине.

– Ведунья… – Наглость из голоса нечисти выветрилась. – Я передумал. А можно вместо сметаны я это… у вас поживу?

Варвара хмуро глянула на Злыдня. Выглядел тот жалко: шерсть дыбилась мокрыми иголками, глаза настороженно осматривали темный лес.

– Вот уж не знаю. Муж вернется, тогда решим.

– Батюшки! Нашлась, родная! – запричитала Степанида, как только они показались у ее двора, и приняла Катю на руки.

Ведунья отмахнулась от предложения попить чаю и отогреться, оставила соседку – всю в слезах, но счастливую – и заторопилась к себе.

Мороз усиливался, заползал под куртку, пробирая до костей. Скрипнула калитка. С каждым шагом, с каждым облачком пара, повисшем в воздухе от прерывистого дыхания, становилось все холоднее и в груди возрастала тревога.

Даже Злыдень притих.

Оба они понимали: стужей тянет из дома.

Варвара вбежала на крыльцо и распахнула дверь.

Печь погасла. В комнате было темно и тихо: ни Петькиного ворчания, ни колыбельной. Воздух стоял тяжелый. С потолка свисали тонкие ледяные иглы – длинные, хрупкие, они качнулись и тихонько звякнули, когда Варвара осторожно прикрыла дверь.

В углу скорчился бледный Бай.

Варвара с замершим сердцем уставилась на черный провал подвальной дыры.

– Петька?.. – позвала ведунья едва слышно.

– Тише, Варь, тише… – донесся из-под стола тонкий, дрожащий голос. – Он… он здесь.

И в ту же секунду обрушилась буря.

Взорвались сотней осколков зеркала, снег вихрем закружил по комнате, ледяные иглы с потолка посыпались градом. Варвара заслонила лицо рукой, пытаясь устоять на ногах, и сквозь рев вьюги услышала, как из подвала поднимается что-то огромное и древнее, самой лютой зимы злее.

– Стой, – прошептала Варвара. – Пожалуйста, стой.

Но буря не слушала. Она хотела на волю.

Заверещал Злыдень, когда порывом ветра его отбросило в угол. Зазвенела бьющаяся посуда.

– Прекрати! – уже тверже сказала ведунья прямо в сердце ревущего вихря. – Уходи обратно! Не пущу!

Она сжала кулаки и зашептала заговор, которым в первое зимнее утро окольцовывала Подвея, еще слабого. Заученные слова слетали с губ, но их тут же поглощал ветер. Буря закручивалась все быстрее, снег хлестал по лицу, колючками впивался в кожу.

Варвара сунула руку в карман, онемевшими пальцами нашарила костяную свистульку и дунула в нее изо всех сил. Тонкий, пронзительный звук стрелой прорезал вьюгу, и та взревела в ответ яростнее, чем прежде. Дух стужи не слушался, ведь он уже знал: так зазывают в ловушку, манят обратно в тесноту подвала.

Снег взметнулся, и ведунью сбило с ног. Она ударилась коленями, но свистульку не выпустила, продолжила дуть. Не обращала внимания ни на легкие, что сковало болью, ни на замерзшие и потрескавшиеся до крови губы.

Сквозь мельтешение снежинок Варвара видела Петьку. Тот лежал под столом, белый от инея, и… таял. Подвей вытягивал жизнь из хохлика и от этого сам становился все сильней.

– Не смей! – закричала ведунья с мольбой и ужасом в голосе. Как только дух стужи закончит с Петькой, как только сможет пройти через барьер, едва сдерживаемый Варварой, он вырвется на улицу и вберет в себя тепло любого, кого встретит по пути.

– Подвей! – Ведунья едва выталкивала слова из горла. – Прекрати! Ты не оставляешь мне выбора!

Сердце ее, казалось, само уже начало замерзать. Кровь в жилах стыла, и, подобно вору, мороз капля за каплей крал и ее жизнь.

– Пожалуйста…

Подвей обретал плотность – в вихре вырисовывался выточенный из стекла силуэт.

«Силен… Он слишком силен, я не смогу его сдержать…»

Перед глазами, как узоры инея на стекле, то вырисовывались, то таяли от едва теплого Варвариного дыхания картинки: вот дух зимней стужи вырывается за порог, настигает одного, другого, третьего и, сытый, уносится прочь, оставляя после себя окоченевшие тела.

– Не вынуждай меня!

Но Подвей, как и сама смерть, был равнодушен к просьбам. Буря неистовствовала, безучастными синими глазами глядела на Варвару.

Другого пути нет.

Только уничтожить. Только отпустить. В ушах звучал не ветер, а насмешливый голос русалки.

Ведунья всхлипнула, выпрямилась насколько смогла и тихо начала читать изгоняющий заговор:

– Двенадцать ветров пусть развеют тебя, в двенадцать сторон ты уйдешь навсегда…

Голос срывался в кашель, но Варвара не останавливалась. Слова копьями врезались в сердце бури, дробили лед на части. И чем слабее становился дух зимней стужи, тем сильнее ведунья чувствовала, как эти же слова вырезают из груди нечто очень важное, часть самой ее сути, оставляя лишь мертвую пустоту. На горле затянулась удавка вины, и Варваре хотелось кричать, чтобы как-то ее ослабить.

«Прости… прости меня… прости…»

Слезы замерзали на щеках, едва пролившись.

Подвей слабел, вьюга истончалась. Снег уже не так остервенело хлестал по лицу, и она вспомнила слова Кирилла: «Ты справишься, Варь, всегда справлялась. Кого угодно переупрямишь и все решишь».

Вспомнила и огляделась.

Ну, должен же быть другой выход!

И тут