Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

В голове вспыхнули слова бабки, сказанные когда-то давно: «Если в бурю попал – ветру кукиш покажи». Тогда маленькая Варя посмеялась, зато взрослой Варваре сейчас было не до смеха.

– Злыдень!

Тот поднял голову.

– Кукиш скрути! – Ведунья пыталась перекричать вой ветра, который снова стал крепнуть. С недоумением загорелись в ответ зеленые огоньки глаз. – Говорю, фигу покажи!

О таком Злыдня долго упрашивать не пришлось. Маленькая черная лапка тут же взметнулась, пальцы сложились в неприличный жест. Подвей взревел и немного отступил.

Варвара возликовала.

– Не убирай!

Взмахом руки она развеяла предыдущие чары, собрала весь тот жар, что еще тлел в ее сердце, и с силой дунула в костяную свистульку, удерживая рассвирепевшего зимнего духа со своей стороны.

Три выдоха, а потом шепот обережного заговора. Снова три выдоха и заговор.

Подвей сжимался, вихрем скручивался в одну точку, растерянно шарахался туда-сюда: Варвара его истощала, а Злыдень, как и положено его нечистой натуре, злил и отвлекал.

Синие глаза тускнели.

– У-у-у, погань ледяная! – верещал Злыдень, почуяв силу. – Ушлепок отмороженный!

Ветры затихали, а вой все больше походил на поскуливание. Зато мелодия из костяной свистульки расцветала, журчала весенними ручьями, со звоном капели отражалась от стен и молодыми побегами оплетала разбушевавшуюся стихию.

– Завали грызло свое мерзлое! – Злыдень растерял весь свой страх. Кулачонки его тряслись прямо перед снежной завесой, и та становилась все прозрачнее.

Варвара отняла свистульку от потрескавшихся губ, бросила ее в открытый погреб и произнесла последние строки заговора:

– Злые духи пусть под землей сидят, а добрые под солнцем ясным ходят. Так было, так есть и так будет.

Подвей тут же свернулся, крутанулся несколько раз и втянулся следом за свистулькой. Варвара хлопнула люком и навалилась на него всем телом.

– Запирай!

Злыдень вколотил молотком гвозди.

Ослабевшими пальцами Варвара зажала мел, начертила руны и в последний раз выдавила из себя обережный заговор, а потом веки ее налились свинцом, и она рухнула в бездну.

Ей снилось, будто она упала в сугроб, мягкий, как лебяжий пух, и такой же теплый, а тот накрыл ее белым одеялом. Щеку нежно поцеловал холод. Повсюду, куда ни глянь, простирались снега, искрящиеся под луной, словно разбитое на миллиарды крошечных осколков зеркало. Бури больше не было, а из бархатной темноты внимательно наблюдали синие глаза.

Варвару разбудил стук.

Она тут же застонала – все мышцы ныли. С болью пришли воспоминания, и ведунья резко села, осматриваясь. В доме было чисто и уютно: кто-то убрал битую посуду, расставил мебель по местам, растопил печь. Саму Варвару заботливо завернули в шерстяное покрывало.

– Не нужно благодарностей. – Злыдень выкатился из-за печи и возбужденно замахал хвостом, как собака. – Мы тут немного прибрались.

– Я прибрался, – возмущенно поправил его Петька, показавшись в дверном проеме с тряпкой. – А эта бестолочь, пока я занят был, выжрала в холодильнике всю сметану.

У Варвары навернулись слезы на глаза. Живые! Оба! Или…

– А где Бай?

Петька махнул лапкой на медный таз:

– Мы его в горячей воде отогрели, он и ушел. Совсем укатал нас своими колыбельными… Зато ты выспалась.

Варвара действительно чувствовала себя отдохнувшей.

С улицы снова раздался стук. Ведунья, охнув, подскочила на ноги, и, прихрамывая, подошла к двери. Поморщилась от яркого солнечного света.

На пороге стояла Степанида Семеновна, а из-за ее плеча выглядывал красноносый Анатолич. Под ногами у них крутилась Катя.

– Варварушка, ну ты и лежебока! Ты чего спишь до полудня? – воскликнула соседка. – Блины хоть напекла?

Какие, к лешему, блины?

В груди у Варвары медленно, но верно закипало. Но прежде чем она успела ляпнуть что-нибудь из словесного арсенала Злыдня, соседка заливисто рассмеялась.

– Да шучу я, шучу! Во, смотри, что принесла! – Степанида протянула тарелку, накрытую рушником, из-под которого веяло теплым ароматом топленого масла и выпечки. – С Анатоличем напекли. Знали, что ты все выходные в хате будешь убираться перед приездом Кирилла. – Соседка откинула рушник, демонстрируя завернутые конвертами блины. – Эти твои любимые, с вареньем из паречки, а мужу твоему вот с мясом, поджаристые.

Варвара растерянно переводила взгляд с тарелки на соседку и обратно.

– Погодите, но… разве сегодня…

– Ты что, все проспала? Прощеное воскресенье уже. Кирилл-то где?

И тут Варвару словно ледяной водой окатило.

– Погодите, минутку!..

Ведунья захлопнула дверь и метнулась в дом. Схватила со стола телефон и охнула: первое марта!

Больше суток в забытьи провалялась!

Она рванула к подвалу, опустилась на колени, судорожно стерла руны. Пальцы не слушались от волнения, защелки не поддавались. Наконец крышка со стуком откинулась, и Варвара тут же оказалась в крепких горячих объятьях.

– Кирилл!

– Душа моя… – Голос его был охрипшим, как после сна, но руки, родные и надежные, сжали так, что перехватило дыхание. – Я так соскучился.

«А я-то как…» – подумала Варвара и всхлипнула, уткнувшись лицом мужу в грудь. Глубоко вдохнула родной запах снега и сосновой смолы.

– Прости меня… я ж чуть… чуть… – Слова комом встали в горле.

– Тихо, тихо, все хорошо. – Кирилл гладил Варвару по волосам, по спине, целовал в висок и шептал: – Это ты меня прости. Не смог сдержать бурю. А ты справилась, душа моя. Со всем справилась.

Варвара подняла голову и встретилась с ним взглядом – с теми самыми синими глазами, которые однажды, три года назад, увидела в заснеженном лесу. Тогда, в начале декабря, она пошла искать Подвея, еще не вступившего в свои права, а наткнулась на парня: тот сидел на поваленной сосне и бессмысленно смотрел в небо. На лице его не было злобы, что просыпалась в нем к середине зимы, – только бесконечная, вселенская тоска существа, обреченного на вечное одиночество.

«Развей меня, ведунья. Так всем легче станет».

Но легче не стало – Варвара влюбилась.

И сейчас в бездонной синеве его глаз ведунья видела ту же отчаянную нежность, что полыхала внутри нее самой, и от этого снова защипало в носу.

Варвара медленно провела рукой по щеке Кирилла. Она всегда удивлялась, каким теплым может быть тот, кто родился из лютой стужи. С каким пылом может любить сердце, которое три месяца в году сковано льдом.

– Три месяца, – повторила ведунья вслух, нарушая виноватую тишину.

– Три месяца, – эхом отозвался Кирилл и прижал жену к себе так, что затрещали ребра. – Больше не буду.

– И меньше тоже, – усмехнулась Варвара ему в губы. – Каждую зиму будешь мне нервы трепать.

– А каждую весну буду просить прощения, –