Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

Ночь была глубокой и безлунной. Из приоткрытых дверей, ведущих через крытые переходы к главному зданию дворца, доносились приглушенные меланхоличные звуки фортепиано. Пан Огинский снова не спал. В последнее время его все чаще терзала бессонница и горькая тоска по безвозвратно ушедшим временам. Он сочинял. Из-под его пальцев рождалась музыка, полная тихой боли и сдержанной печали – наброски очередного меланхоличного полонеза. Эта музыка обволакивала оранжерею, просачивалась сквозь листву, убаюкивала, сплетаясь с мерным тиканьем башенных часов и потрескиванием дров в топке.

Я начал клевать носом, когда воздух в оранжерее внезапно изменился. Он сгустился, стал плотным, как перед сильной летней грозой. Знакомый до дрожи запах каленой сажи и мокрой золы ударил в ноздри, мгновенно прогнав сон. Из густой тени пальмовых листьев бесшумно, как текущая вода, выскользнула фигура.

Я до боли стиснул зубы, чтобы не издать ни звука. Существо было нескладным и уродливо сгорбленным. Оно передвигалось на двух массивных ногах, но его спина была выгнута так сильно, что казалось – вот-вот упадет на четвереньки. Все его тело покрывала темная свисающая шерсть, насквозь влажная от тропического пара. Его длинные непропорциональные руки почти касались мраморного пола, а на конце каждой тускло поблескивали длинные загнутые когти.

Биндас. Дух закопченных деревенских бань. Древняя хтонь, рожденная в те темные времена, когда люди еще жили в полуземлянках, носили шкуры и в священном ужасе молились открытому огню.

Я смотрел на него из своего укрытия, и в голове разрозненная мозаика слухов складывалась в единую трагичную картину. В последние годы крестьяне в окрестных деревнях начали массово перестраивать свои бани – ломали старые каменки и ставили белые кирпичные печи с дымоходами, навсегда избавляясь от едкого дыма. Эпоха черных бань неотвратимо уходила в прошлое. И этот древний дух пара и открытого огня просто потерял свой дом. Гонимый холодом и безжалостным прогрессом, он забрел в усадьбу Залесье и нашел здесь единственное место в округе, напоминающее ему о прежней жизни, – влажное тропическое тепло, подогреваемое кирпичными печами. Он был таким же сиротой, таким же беженцем, ищущим убежища, каким когда-то был я сам.

Монстр, неуклюже переваливаясь, приблизился к мраморному столику. Двумя когтями он подцепил фарфоровую чашку с остатками остывшего кофе – жест, требующий поистине ювелирной координации, – и поднес ее к своему лицу. Сквозь слипшуюся шерсть я разглядел, как он трубочкой вытянул черные губы и шумно, с раскатистым хлюпаньем, втянул темную жидкость до последней капли. Существо блаженно зажмурило большие светящиеся глаза и тихо довольно заурчало, словно гигантский кот. Затем Биндас аккуратно, чтобы не звякнуть, поставил чашку точно в центр блюдца и повернулся к кусту орхидей. Прежде чем коснуться стебля, он медленно постучал когтями друг о друга – три коротких сухих щелчка, точь-в-точь тех самых, что я слышал пятнадцать лет назад на промерзшем полке курной бани. Кресало. Тот же самый жест, та же ритмичная дробь. Это был он. Тот самый дух. А потом кончиком когтя поправил загнувшийся стебель, чтобы тот тянулся к свету фонаря.

Я долго еще сидел неподвижно, не смея даже моргнуть. Существо тем временем обошло всю оранжерею по периметру, задерживаясь у каждого растения, словно дозорный – у каждого своего поста. Оно осторожно раздвигало листья длинными когтями, принюхивалось к стеблям, снимало засохшие бутоны. Один раз Биндас замер у молодой финиковой пальмы, которую я сам безуспешно пытался выходить уже третью неделю: нижние листья упорно желтели. Дух присел на корточки, зачерпнул когтями землю из кадки, поднес к носу, недовольно фыркнул и начал аккуратно рыхлить слежавшийся ком, запуская пальцы глубоко, до самых корней. Движения были медленными и точными, как у опытного лекаря, промывающего рану.

Мне нужно было уходить. Каждая жилка в моем теле кричала: беги. Беги сейчас, тихо, пока оно отвернулось. Выскользни через котельную, запрись в каморке, засунь голову под подушку и притворись, что ничего не видел. Утром выйдешь – а все по-прежнему: непонятные срезы на ветках, допитый кофе, запах гари. Можно жить с неизвестностью. Нельзя жить с тем, что ты видел чудовище и оно видело тебя.

Я начал медленно, по вершку, отползать назад. Колено задело глиняный черепок, и тот с предательским скрежетом проехал по каменному полу. Я замер, вжавшись в землю. Биндас поднял голову. Его ноздри раздулись. Он повел носом в мою сторону – один раз, другой – и снова вернулся к пальме, видимо списав звук на привычный треск остывающих печных труб.

Я дополз до двери котельной. Одно движение – и я по ту сторону. В безопасности. Рука уже легла на холодную кованую ручку.

И тут я остановился.

Перед глазами – с той пронзительной ясностью, с которой память подбрасывает самое важное именно тогда, когда ты готов совершить ошибку – встали ледяные доски полка в курной бане. Семилетний мальчишка, свернувшийся в клубок. Треск горячих камней. Хриплый вздох существа, которое могло раздавить ребенка одной лапой, но вместо этого вдохнуло жизнь в мертвую печь.

Оно не тронуло меня тогда. Оно спасло меня. А я собираюсь бежать от него сейчас, как неблагодарная дворовая шавка.

Я убрал руку с дверной ручки. Постоял, прижавшись затылком к сырому камню стены. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен во всех трех галереях. Потом глубоко, со свистом, втянул горячий влажный воздух и медленно повернул обратно.

В моей груди вместо парализующего ужаса разлилось странное щемящее тепло. Панический страх ушел, уступив место глубокому, почти братскому пониманию. Я помнил ту ледяную ночь. Я помнил свой неоплатный долг.

Осторожно, стараясь не скрипнуть подошвой, я медленно поднялся на затекшие ноги и вышел из-за кадки прямо в желтый круг тусклого света. Биндас мгновенно замер. Его глаза вспыхнули во тьме яркими красными угольками. Существо издало низкое угрожающее шипение, как если бы кружку воды выплеснули на раскаленную каменку. Руки сжались в кулаки, когти скрипнули.

Я не отвел взгляда, хотя сердце билось где-то в горле. Медленно, держа пустые руки на виду, я достал из кармана передника румяную глянцевую баранку. Настоящую сморгонскую – из тугого обварного теста, твердую как камень. Когда-то медвежьи поводыри из местной «Медвежьей академии» пекли их для дрессированных медведей, а потом они стали любимым лакомством к чаю по всему краю.

Я сделал осторожный шаг вперед, положил баранку на край мраморного стола и плавно отступил, пряча руки за спину.

– Ешь, – тихо, но твердо сказал я в насыщенный влагой полумрак, глядя прямо в пылающие глаза. – Я помню баню. И я отдаю долг.

Секунду ничего не