Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

происходило. Музыка из дворца смолкла, в воздухе повисла звенящая тишина. А затем когтистая лапа молниеносно метнулась к столу и сгребла угощение. Существо отшатнулось в темноту. Оттуда донесся громкий хруст ломающегося теста и откровенно довольное чавканье.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Наш негласный договор о ненападении был заключен.

С той ночи мы делили это замкнутое пространство, жили в добром соседстве. Я обеспечивал дрова, воду и скрывал его присутствие, а ночной гость с удовольствием подъедал твердые баранки, допивал барский кофе – который я стал делать чуть слаще – и незримо ухаживал за верхними ярусами растений, куда он с легкостью забирался благодаря своим длинным рукам и когтям.

Баранки я покупал на водяной мельнице пана Завадского, стоявшей в полуверсте от усадьбы, ниже по течению Драй. Раз в неделю, даже в самый лютый мороз, я добирался туда по узкой тропе через замерзший ольшаник. Мельница была старая, почерневшая от сырости, но работала исправно: тяжелое дубовое колесо медленно вращалось под напором темной воды, бьющей из-под ледяной корки, и жернова перемалывали зерно в муку с ровным утробным гулом, от которого подрагивал дощатый пол. Мельник, сутулый молчаливый белорус по имени Змитер, пек баранки в пристроенной к мельнице печурке и продавал их за копейку пара. Он никогда не спрашивал, зачем мне столько, – мельники вообще народ неразговорчивый.

Обратная дорога шла мимо заброшенной бани на самом краю деревни Подлипки. Каждый раз, проходя мимо, я замедлял шаг. Баня стояла без крыши – стропила обвалились еще осенью, и теперь внутрь намело сугроб почти до притолоки. Каменка была разобрана, камни растащили на фундамент для новой, белой. Это была последняя черная баня в округе. Больше Биндасу возвращаться было некуда.

Однажды вечером, в середине января, пан Огинский задержался в оранжерее дольше обычного. Он уже допил свой кофе, но не уходил – сидел, откинувшись в плетеном кресле, и рассеянно перебирал пальцами по подлокотнику, словно по невидимой клавиатуре. Я в это время менял воду в поддонах у орхидей и старался быть как можно незаметнее – граф, погруженный в свои мысли, не любил, когда его беспокоили.

– Ян, – вдруг негромко позвал он, не поворачивая головы.

Я вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил глиняный кувшин.

– Да, пан Огинский?

– Подойди-ка.

Я поставил кувшин и подошел, вытирая мокрые руки о передник. Граф кивнул на стул напротив – жест немыслимый в обычных обстоятельствах, ведь слуге не полагалось сидеть в присутствии хозяина. Но Огинский в такие вечера словно забывал о сословных границах.

– Скажи мне, – начал он задумчиво, глядя куда-то в гущу папоротников, – тебе не кажется, что эта орхидея, – он указал тонким пальцем на Cattleya labiata, гордость коллекции, – в последнее время стала как-то особенно хороша? Я привез ее из Неаполя четыре года назад, и она ни разу не цвела так пышно. Даже в Италии.

Я осторожно присел на краешек стула, выпрямив спину.

– Зима нынче суровая, пан Огинский. Может, ей понравился контраст. Снаружи – смерть, а здесь – тепло. Растения это чувствуют. Они… благодарны, когда о них заботятся.

Граф повернулся ко мне и посмотрел внимательно, с той особой мягкой проницательностью, которая отличала его от других хозяев, которых я знал в детстве. Те смотрели сквозь слуг. Этот – в них.

– Благодарны, – повторил он тихо и усмехнулся – не весело, а так, как усмехаются люди, заставшие себя за сентиментальностью. – Слушай, не обращай внимания. Старик после полуночи делается невыносим. Но знаешь… Мой учитель музыки говорил, что лучшие мелодии рождаются зимой. Когда снаружи невозможно жить, вся жизнь уходит внутрь. Или в музыку, или, – он обвел взглядом зеленый свод, – вот в это.

Он помолчал, потом добавил, будто обращаясь к самому себе:

– Знаешь, Ян, в Варшаве у меня был дворец о сорока комнатах. А теперь я радуюсь, что орхидея пережила ночь. – Он коротко рассмеялся, но смех вышел сухой. – Смешно, правда? Но вот какая штука: то, что ты спас от гибели собственными руками, оно… как-то роднее становится. Роднее того, что просто досталось.

Он поднялся, плотнее запахнул плащ и коротко кивнул мне – почти по-товарищески.

– Береги их, Ян. Ты хороший садовник. Лучше, чем сам думаешь.

Когда его шаги стихли в галерее, я долго сидел неподвижно, чувствуя странный комок в горле. Граф не знал, что половину его похвалы заслуживал ночной гость, спящий сейчас где-то под самым потолком. Но слова о том, что спасенное становится родным, точно описывали то, что я чувствовал и к саду, и к Биндасу.

Эта странная идиллия продолжалась до конца января, пока не случилось страшное.

Крещенские морозы ударили с такой чудовищной яростью, будто сама зима, взбешенная нашим вызовом, решила наказать людей. Небо заволокло глухой пеленой. Ветер ревел в колоннах портика, швыряя в стекла оранжереи пригоршни жесткого колючего снега. Температура внутри начала стремительно падать. Я метался между тремя топками как безумный, весь черный от сажи и золы. Тяга в трубах из-за ураганного ветра была слишком сильной – сухие дрова прогорали мгновенно, а жар тут же выдувало через щели в высоких стеклянных сводах.

На огромных окнах изнутри начала расти корка искрящегося инея. Она ползла по стеклу, извиваясь, как кристаллический мох, неотвратимо подбираясь к нежным листьям теплолюбивых растений.

– Давай же, разгорайся, проклятая! – хрипел я сорванным голосом, закидывая в воющее жерло топки последние мокрые сосновые поленья.

Я не спал уже вторые сутки. Но стихия была сильнее человека и теплоемкости кирпича. Листья орхидей безвольно поникли и начали чернеть по краям. Еще час, и вся бесценная коллекция погибнет, превратившись в хрупкие ледяные скульптуры. Дров в котельной больше не было – я сжег все до последней щепки, а выйти наружу в бушующий буран было равносильно гибели.

Я бессильно осел на ледяной каменный пол у остывающей печи. Мышцы свело судорогой. Я чувствовал, как от пронизывающего холода меня неумолимо клонит в сон – тот коварный сон, что предшествует замерзанию. Я подвел хозяина. Я подвел свой сад. Глаза начали тяжело закрываться.

Вдруг пространство надо мной потемнело. С верхних ярусов с громким хрустом, тяжело спрыгнул Биндас. Дух казался намного больше обычного – вся шерсть стояла дыбом. Его глаза пылали не просто красным, а неистовым бело-голубым огнем, как сердцевина кузнечного горна. Он осмотрел меня, полузамерзшего, затем перевел взгляд на покрывающиеся морозным узором окна и чернеющие орхидеи.

Монстр понял все.

Существо издало низкий вибрирующий звук, от которого задрожали стекла в рамах, и гигантскими прыжками бросилось к большим дубовым бочкам с водой.