Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

и бездарных, хвалили преподы! – обмочат штанишки. Ваня решил устроить небольшое попурри, объединить фрагменты любимых пьес: собрал всех в «Одиссее Одиссея» и, держа в руке пирожок, как знамя, расписал все в красках – они зададут такого жара, что по рекомендациям их хоббита всех тут же позовут в лучшие театры города, а кого-то будет ждать кинокарьера! Под конец Ваня запрыгнул за стол, гаркнув прочитанное где-то: «Так победим!» Ему восторженно зааплодировали – большего он не желал. И только Мальвина ответила хитрой улыбкой.

Ваня решил идти ва-банк. Создать красочную, обворожительную химеру, своей творческой непристойностью достойную сцены «Мулен Руж»: попурри из «Буратино», «Пер Гюнта» и «Одиссея». Когда Мальвина, прыснув, спросила, откуда такой наборчик, Ваня объяснил: первого смотрел в детстве, да и сама она подлила масла в огонь как с Мальвиной не поставить «Буратино»; второй, ясное дело, был слишком близок к сердцу; а третий… Третий настиг его неожиданно, черноморским штормом – когда в детстве довел мать разбитыми коленями, треснувшим во дворе окном, очередным враньем, выслушал ее гневную речь – сплошь пулеметная очередь – и запомнил финальное, сказанное с подзатыльником: «Будешь как твой папка, наверное. Эгоистом, каких поискать. Одиссей – сбежал от жены, от детей. Козел». На вопрос «А кто такой этот Одиссей, мам?» он получил еще подзатыльник. Не сдался – спросил всезнающего библиотекаря, с хитрым прищуром штампующего книги и щелкавшего соленые фисташки так, будто они – золотые монетки, и вот он, жадный черт, проверяет их подлинность.

– Ну, – расхохотался библиотекарь и закашлялся, Ваня готов был поклясться, сажей. – Это путешественник. Бесстрашный такой! Всем врет и не краснеет – только так живым до дома и добирается. Только дома-то…

– Я тоже так хочу! – Ваня даже вскочил со стула. Библиотекарь выронил штамп, отшатнулся. – Тоже хочу быть таким, когда вырасту! Врать и путешествовать! И быть свободным! И побеждать пиратов!

– Но-но-но, – закряхтел черт-библиотекарь. Зацокал копытами, скрылся где-то в лабиринте шагов, вернулся с книжкой. – Аккуратнее со словами. Кто знает, что сбудется? Лучше почитай вот. А потом говори.

Прочитать у Вани не получилось – не понял и половины слов, расстроился, зашвырнул куда-то книжку и больше не трогал. Однажды в гости приехала крестная, десятая вода на киселе, вечно привозившая подарки или звонившая поболтать с безучастной матерью. Подобрала пыльный томик, спросила: «Это твое?» Ваня неохотно признался. Она улыбнулась, а на следующий день – уже уезжала – принесла диск с «Приключениями Одиссея». И Ваня пропал – влюбился в героя-ловкача. Строил из подушек пещеру ужаснувшего и запомнившегося не меньше Полифема, а потом с рыком разрушал ее. Так и говорил, когда его спрашивали, кем он мечтает стать, – Одиссеем. Взрослые смеялись. Мать хмурилась. В старших классах Ваня нашел библиотечную книгу, которую так и забыл вернуть. Прочитал – с трудом, но с интересом.

Мальвину ответ устроил. «Мог бы и покороче, – сказала она. – А то получилась прямо исповедь!»

Репетировали они всего дважды: пьяный от эйфории Ваня не видел грубых швов и неточностей, не чувствовал, как кусочки разных историй разваливаются, не умел искать общие знаменатели, не слышал шепотков «Один выпендреж, нас засмеют» и не обращал внимания на тревоги Мальвины, на ее «Ничего не клеится». Просто хотел громко, ярко, с фанфарами. Уже после первой репетиции Ваня назначил дату спектакля-экзамена, разослал приглашения по общим чатам и, конечно, отправил лично профессору. Тот промолчал. В чатах написали: «Ну пиздец ты выпендрежник. Чем удивишь на этот раз?»

– Вань, – Мальвина поймала его после финальной репетиции, когда все разбежались, – дурацкая вышла затея. Нет, точнее, затея замечательная, я за все годы учебы, не то чтобы их сильно больше твоих набежало, такого не вспомню. Но исполнение будет…

– Исполнение будет что надо, – отрезал Ваня. – Сама потом скажешь: зря быканула, прости, зря!

– Вань, но…

– Не надо! Все, извини, я хочу еще позвонить.

– Надеюсь, – рассмеялась она, – ты прессу хочешь позвать?

– Нет. Ну пока – нет. Мне же не настолько пора в дурку! Так надо.

Сил сказать: «Хочу позвонить домой» – у него не хватило. Ушел в туалет, заперся в кабинке, ждал, слушал гудки – мать взяла трубку с третьего раза. Проворчала: «Что на этот раз случилось?», хотя какой мог быть «тот раз» – неясно, до этого он поздравлял ее с Восьмым марта и вот теперь звонил летом, чтобы…

– Да ничего, – вздохнул Ваня. – Мам, приедешь ко мне на спектакль? Ученический, но премьерный. Во вторник. Еще целые выходные впереди. Я могу купить билеты…

Он услышал ответ до того, как она открыла рот.

– Спектакль-шмектакль. – Голоса из телевизора, до того звучавшие фоном, стали громче: она прибавила звук. – Чему вас там вообще научат в этом творческом вузе? Сплошные пижоны и бездельники, а ты мог бы…

Он сам повесил трубку. Гудки – горькие капли валокордина.

Во вторник, в день экзаменационного спектакля, все пошло не так еще до начала: полупустой зал, профессор и пара одногруппников-отличников, умевших разве только зубрить; пьяные актеры-первокурсники, решившие, как признавались потом, за кулисами, так, бахнуть для храбрости; забытые прямо на сцене слова и его, Ванины, красные щеки – одна только Мальвина с каким-то худощавым мальчиком сыграли этюд Мальвины и Буратино так чудесно, что даже Ваня захлопал – и раскраснелся еще сильнее, не услышав чужих аплодисментов.

В конце его хватило только на тихое «блядь».

– Иван… – Профессор-хоббит подсел к нему на первый ряд. Положил руки себе на колени, замолчал. Часть актеров разбежалась, остальные с любопытством выглядывали из-за кулис, носы – крысиные мордочки. – Зачет я вам, конечно, поставлю. Вы амбициозны. Это хорошо, да! Только задумайтесь над двумя вещами: хватает ли у вас таланта и опыта. И того, и того можно набраться. – Профессор встал, поправил пиджак. – А вот так, с первого раза, Иван, ничего не получается. Тем более при таком, кхм, размахе. Дам непрошеный совет, но вы не обижайтесь. Разлад в творчестве обычно от разлада в жизни. Займитесь вторым. Остальное образуется.

И он ушел. А Ваня сидел, смотрел на пустую сцену – крысиные мордочки больше не торчали, – поворачивал голову и думал: вот сюда, на первый ряд, по правую руку от себя должен был посадить мать, а по левую – профессора, но всю постановку тот ютился на последнем ряду, словно заранее знал: провал, грядет провал!

Ваню потянула за руку Мальвина: явилась, как театральное привидение, вывела на улицу – в теплый летний вечер, в беспамятстве посадила в такси и отвезла в центр, благо ехали всего минут десять. Подвела к набережной, остановилась.

– Вот, смотри, только скажи, если захочешь проблеваться. – Она