Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

встала рядом. Тоже смотрела на черную воду. – Вода успокаивает, мне мачеха говорила. Единственное правильное и полезное, на что ее хватило за всю жизнь. Закурила бы сейчас, так в тему! Если бы курила. И ты не куришь – салага.

Она и не курила – начала после выпуска.

А Ваня смотрел, только не на воду, а на отражение медово-желтой полной луны. Перевел взгляд на небо – вздрогнул: этот карающий глаз подмигнул, напомнил о прошлом, о ржаворуких мальчишках, о матери и о крестной; подмигнул – и устыдил.

Сейчас

Луна за окном большая, таращится без стыда – нет, не думать так, иначе придется вновь вспомнить Полифема, одноглазого судью совести, и он вернется, порвет небо, как киноэкран, и шагнет в его жизнь.

– Вань? Все в порядке? – Мальвина трясет его за плечи. – При-хо-ди в се-бя, заколдованная ты принцесса! В тебе литр травяного сбора! Уже спишь?

– Сама такая. Только не давай Пьеро себя расколдовать. – Чай с ромом уже остыл, Ваня так и не притронулся. Хватит. – Кто тогда будет вечно тебя спасать, если не он?

– Ну, Оля, например. – Мальвина берет свою кружку и идет к раковине мыть посуду.

– Шутишь? – Пока Ваня не смотрит в окно, даже есть силы смеяться.

– Да это у тебя беды с башкой, – смех Мальвины слышен даже за шумом воды, – если ты не замечаешь очевидного! Она же в тебя влюблена по уши! Кстати, я тут поймала ее как-то после репетиции: мы разболтались, она вон вообще выдала, что хотела бросить все, перейти в театральный, но досидела там у себя до последнего курса: мол, папочка настоял…

– Соболезную, но не от всего сердца. – Ваня отодвигает свою кружку на край стола.

– Да не можем мы ей соболезновать. – Мальвина выключает воду, вафельным полотенцем вытирает руки. Кладет их на спинку стула за Ваней. – Нас с тобой никто не уговаривал. Только отговаривал. Всю жизнь. Что уж там говорить о настаивании. А ну марш в кровать, все, у тебя лицо бледное, хуже привидения из «Карлсона» – надо было сразу поить тебя Пьеровым чаем, а не травяным.

Спит Ваня, как всегда дома у Мальвины, в минуты необходимого одиночества, на раскладушке. Сперва долго глядит в кухонный потолок – сверху топают и что-то громко обсуждают соседи, шаги их отчего-то каменные, но слишком велика усталость, чтобы беспокоиться, – и наконец засыпает, заранее заведя восемь звонких будильников, чтобы наверняка встать вовремя. Все равно просыпает: снятся ему камни с высеченными человеческими лицами, и далекие северные горы, и маленькие деревушки, и подземные крипты, и желтые глаза, наблюдающие за ним то ли с интересом, то ли с насмешкой.

Наутро Мальвина говорит – он постанывал во сне. А парень Пьеро уточняет: и не поймешь, то ли от наслаждения, то ли от ужаса.

Мнимое воспоминание: Мальвина

Ваня казался мне ребенком – особенно в минуты отчаяния, когда переставал глянцево улыбаться, смотреть глаза в глаза и острить, отвечал хмуро и односложно. Таким я его впервые и увидела в сквере около универа – он, правда, об этом не знает. Думала, не замечу, спешила посплетничать с подружками, обсудить, кого позвали в сериал, кого – в спектакль, кто воспользовался древним безотказным обычаем «через постель», а кому просто повезло. Но заметила – сидел, как мишка с оторванной лапой, так и хотелось пристроиться рядом, погладить по голове, предложить конфетку, позвать в парк аттракционов. Не говори о нем на старших курсах – мол, пришел какой-то первак-выскочка на режиссуру, на чужое мнение ему плевать, ничего, поучится, поутихнет, – подумала бы, что его так и зовут, Мишка. Паддингтон, скучающий по тостам с мармеладом.

Вечер с девчонками тогда не задался. Надо было поддаться мимолетному жалостливому желанию и остаться на скамейке с Ваней, а не выслушивать, как одна получила главную роль в новом сериале от «Кинопоиска» вместе с кудрявыми мальчиками, по которым сходят с ума все школьницы; как другую позвали в премьерную постановку на зарубежной сцене, три месяца репетиций – и гудбай, раша, гудбай; а еще у одной нарисовалась возможность спеть в мюзикле – просто так совпало, мило поболтала с молодым режиссером, построила глазки, позволила обхватить за талию, вызывать такси, обменялась телефонами. И только я молчала. Нечего было рассказывать.

Мне не везло – может, из-за проклятия мачехи, сложенного из простецких слов, никаких крибли-крабли-бумс: «Актриса – все равно что прошмандовка, какая это тебе профессия!» А может, просто монета моя была из затонувших сундуков испанского золота, несчастливая – всегда выпадала решка, или, как сказали бы англичане, хвост. Я бы называла как есть – жопой. Я бегала по кастингам, но получала либо сухие отказы, либо пугающую тишину в ответ; я разбивала голову об учебу, выслушивала похвалы от преподавателей, да только хватало их лишь на грамоты, бесполезные, как за школьного «Русского медвежонка». Конечно! Молодец-то одна Мальвина, но знакомым мы нашепчем про кого-нибудь другого. У кого личико помилее, камера такое любит. Или кто пришел в юбке покороче.

Как-то я решила: пора идти на радикальные меры. И познакомилась с ним, с Карабасом, как знакомятся со всеми мужиками-идиотами – в баре, под неоновым свечением, за коктейлями, которыми он угощал; спасибо, хоть не старался споить. Он рассказывал о друзьях-продюсерах и приятелях-режиссерах, выбивающих миллионы на новые проекты, ищущих молодых актеров-актрис и прислушивающихся к его советам. Даже не пытался склеить меня. Наверное. А вот я начала встречаться и трахаться с ним только ради роли хотя бы где-то, но каждый раз получала лишь призрачное «потом», «я обсуждаю это», «да-да-да, детка, все будет, надо подождать»; а когда слишком ему надоедала, любовалась оскалом и выслушивала крики. Ему хотя бы хватало мужества извиняться поутру, целовать в щеку. Дальше – все по новой. Вынь да положь секс в кровати, в ванной, у зеркала, на столе, а взамен получи ничего – вулканические сотрясания воздуха.

Мне не везло, да, по-прежнему. На пробах снова и снова говорили, что типаж им не подходит, в театре звали только на камерные постановки – какой-нибудь «Учебник дерзости» на десять человек в зале. Так, сыграла разок Маргариту на сцене: зрителей мало, роль урезана до нескольких фраз. Вложила в них все. Так и было – черная полоса. Пока мы не познакомились с Ваней.

Он первый предложил мне по-настоящему интересную роль: разноплановую, с возможностью вносить свое видение в образ; нет, даже не так – он первый в меня поверил по-настоящему. Первый разглядел талант – я не скромничаю,