Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу… как там дальше? Все равно его не брошу, потому что он хороший[3]. Думала, Ваню и не брошу – по той же причине. Но после того, что он сделал, бросила. Уже он уронил меня на пол, оторвал лапу, хотя, казалось, обещал сидеть рядом. Красивая картинка, прямо для новой упаковки Love is: два медведя с оторванными лапами, синий и розовый, сидят на скамейке из «Смешариков» и смотрят куда-то вдаль.

Но нет. Не случилось. Поступила ли я жестоко? Да нет. Соразмерно.

А ведь я до сих пор помню, в какой миг решила, что мы – друзья до конца времен, потом будем дружить еще и семьями, хотя Ваня наверняка развелся бы раз пять, а детей навещал бы только по праздникам… Пьеро в тот вечер задержался – часто что-то кодил допоздна, ночевал в офисе, в капсуле для сна, и на следующий день, возвращаясь с красными глазами, шутил, что потерялся в «Матрице», – а я не могла уснуть. Смотрела интервью с Зендеей, мечтая однажды так же говорить с журналистами час, два, три, фанаты готовы смотреть хоть сутками, хоть неделями, хоть месяцами. И кто осудит меня за такие мысли?

Так засмотрелась – не заметила, как время перевалило за полночь, но это ладно; не заметила, как в дверь заколотили – настойчиво и не кулаками будто, а тараном. Выключила видео, затихла, на всякий случай погасила свет – никого нет дома, к кому стучитесь, теремок пуст! – вслушалась. Удары продолжились. Сперва руками, потом – хруст! – словно топором; тогда не поверила.

Вскоре услышала пьяный крик – поверила. Слишком хорошо поверила.

Карабас ломился в дверь: пришел мстить; если не досталась ему – не достанусь никому, это читалось в его взгляде еще в день расставания, когда я сказала: «Не могу так больше, нашла другого, давай разойдемся». Орал: знает – я дома, топор у него что надо, купил только сегодня в хозяйственном за углом и сейчас зарубит им одну непослушную деревянную куклу, щепки сожжет, а пепел развеет по ветру. Я дрожащими руками набрала Пьеро – не отвечал, может, уснул на проклятой работе, – написала, судорожно ждала ответа, пока где-то фоном звучали скрипки из «Психо», смешавшиеся с саундтреком «Сияния». Зачем-то – как дуры-героини сериалов про зомби, полезшие ночью в подвал! – украдкой подошла к двери. Села у стенки, отчего-то думая: станет спокойнее. С чего бы, если здесь, кажется, даже чувствовалось Карабасово дыхание. Такое же горячее, как после его требований – в последние месяцы нашей кукольной любви он именно требовал, не просил, – отдать ему долг за фантомные роли: обещал, обещал, обещал и не давал, только продолжал задирать мне ноги, укладывая свою куколку в разные позы. Даже не придумывал новые отговорки: «потом», «я обсуждаю это», «да-да-да, детка, все будет, надо подождать».

Интересно, подумала тогда, что победит в нем теперь: похоть или ярость? Или все вместе – изнасилует и порубит на кусочки?

В себя меня привел другой крик. Ванин.

Когда удары стихли, я распахнула дверь, выскочила на порог прямо в коротеньких домашних шортах: Ваня стоял над Карабасом, а тот валялся, схватившись за нос, стонал и матерился. Топор валялся рядом. Только увидев меня, Ваня посмотрел на свой окровавленный кулак, на Карабаса, на топор – и упал на колени, зажал ноздри: пошла кровь.

Пока мы ждали полицию – тут же позвонили в двери соседям, заколотили что есть мочи, прося помощи, а ведь они, наверное, подсматривали в глазки, подслушивали, наслаждаясь шоу, – я засовывала Ване в нос смоченные перекисью ватные диски, а он дрожал и всхлипывал, вспоминая своих ржаворуких мальчишек из детства. Говорил: «Блять, сам не знаю, что на меня нашло, встретил бы его в другом месте – убежал бы, сделал бы вид, что не заметил, но увидел прямо у твоего порога, еще с топором, и сам не понял, как замахнулся, вот же, блять, Марс-герой…» Он чуть ли не плакал, а я смеялась – до сих пор не пойму почему: нервное?

И когда приехавшая полиция опрашивала соседей и меня, а потом забирала так и не протрезвевшего Карабаса – не знаю, что с ним стало, но меня он больше не беспокоил, – я чувствовала, как наша с Ваней дружба превращается в нечто физическое, обретает форму, и вот я могу дотронуться до этого туго натянутого между нами каната, услышать еле различимый звон в воздухе. Нет, это была не просто дружба – творческая созависимость. В лучшем из смыслов.

Казалось, мы не можем друг без друга: подающий надежды режиссер и талантливая актриса; оба – с пропастью за спиной, во тьме которой негодуют окружающие, да что там, близкие, стрекочут ночными насекомыми: вернитесь к нам, на дно бездонной пропасти, сядьте у телевизора, ешьте-лежите, занимайтесь нормальным делом.

Ваня оказался ничем не лучше Карабаса.

Я плакала после того, что Ваня сделал, и плакала после того, что в отместку сделала сама. Когда слезы кончились, улыбнулась отражению, накрасилась, сходила на маникюр, в спа, на массаж, вернулась побродить у универа. Села на ту самую скамейку, где увидела Ваню впервые, и задумалась: увидит ли меня кто-нибудь, захочет ли пришить лапу обратно? Стану ли я такой же, как Ваня?

Не стала. Я работала, помогала бедной Оле чем могла, позволяла жизни идти своим чередом, не корчила из себя жертву… и все как-то наладилось. Я снималась в сериалах, не столь громких, зато качественных, где режиссер и сценаристы могли драться с продюсерами за каждую деталь, где мы, актеры, даже самый тяжелый съемочный день – а процессы быстрые, нужно успеть, время утекает, а время – деньги, в том числе и наши, – заканчивали с улыбкой; я приходила на премьерные показы, пила шампанское, давала интервью; я любила Пьеро и заводила новых друзей, даже преподавала в альма-матер – попросили, как тут отказаться?

И среди всей этой кутерьмы совесть нет-нет да и грызла меня за содеянное.

Интересно, грызет ли Ваню?

2

Сейчас

Утро прекрасно: начинается с дрип-кофе и завтрака, приготовленного Пьеро, он большой любитель состряпать блюдо-другое.

Какое счастье жить вот так, без тошнотворной работы, от которой еще пару месяцев назад у Вани сводило живот; утром он подолгу стоял в ванной, смотрел на бледное заспанное лицо в зеркале и, скрюченный, думал: вот-вот вырвет – так осточертело мотаться в модный стеклянный офис корпорации, вечно вносить ненужные правки, держать