Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

еще скачок – вновь, скинув пиджак, играет Пера Гюнта. И так фраза за фразой. Находит сделанную из кусков мусора, от пластиковых бутылок до порванных сторублевок, корону, надевает и мазок за мазком наносит густой бело-серый грим; на знаменитом «Тролль, будь собой доволен!» уже не различить, кто это – подземный король или мечтатель Пер.

Кудрявый первак старается, краснеет, к концу сцены тяжело дышит. Ваня аплодирует. После минуты раздумий очень мягко – сам помнит, каковы на вкус упреки, все равно что удар кулаком тролля, измазанным в ртути и гнилье, – делает пару технических замечаний: тут надо быстрее, ту помедленнее. Так ли чувствовал себя любой бог в первые дни творения? Ваня иногда задается этим вопросом, особенно засыпая рядом с Ларисой, и почему-то верит, что наверняка знает ответ: да, всякому богу знаком азарт творения, он хитрец и весельчак, раблезианский малый, а не угрюмый старец, по-роденовски задумавшийся о вечности.

Два действия они прогоняют за шесть часов – сцены воспроизводятся нелинейно, и мрачные пещерные своды горных троллей сменяются шумной свадьбой, свадьба – вновь хвальбой Пера перед матерью и его выдуманными лесными приключениями. Заканчивают на встрече с женщиной в зеленом – самой старой актрисой; ее, долго упиравшуюся, тоже нашла Мальвина, буквально затолкала к себе домой – тогда еще не было ни Ларисы, ни денег, ни площадки, – пообещав исполнить мечту, хотя надежд давно не осталось за всеми этими «Да куда в вашем возрасте!», «Талант не купишь в супермаркете!», «Ну, детский утренник вы провели бы прекрасно, а большее…». Мальвина – Ваня видит – всегда плачет, видя ее на сцене. Холодна, сурова, чудна – с заплывшим правым глазом и острыми скулами, бледным лицом и усталой улыбкой.

Конец. Они прибираются, вешают огромный серый пиджак на вешалку, расходятся: кто бежит к семье, кто на другую работу, кто – на учебу, досдавать пропущенные зачеты. Ваня сидит на краю сцены – не хочет переодеваться в толстовку, до последнего остается в пиджаке и цветной футболке, – делает пометки в телефоне, поднимает голову, чтобы попрощаться с каждым.

– И как? – спрашивает Мальвина, присев рядом. – Думаешь, мы все-таки готовы?

– Да-да. – Ваня быстро гасит экран. – И да нет. Ну мы-то готовы, еще пара прогонов. А остальное ты и так знаешь. Разболтала меня! Заставила наоткровенничать! Но ноу проблем. Когда есть деньги – все ноу проблем.

– Как будто ты понял это только сегодня. – Она улыбается. – Хотя золотой ключик в руках у тебя уже давно. Ладно, пока. Передавай привет своей мадаме.

Она обнимает его и уходит. Ваня смотрит ей вслед: даже сейчас она идет слишком гармонично, не пошатываясь и не оступаясь, спину держит прямо и почти наверняка – он знает – заговорит с кем-то из их курящих актеров у выхода, засмеется, отрабатывая новые маски: такие носишь, чтобы лучше играть всякое, а не ради выгоды и обмана, ограбления банков чужого доверия. Снимешь – и не признают; не поверят, что такое мог сотворить ты.

Ваня открывает диалог с Ларисой. Думает, что написать, какой мем скинуть, как напомнить о себе, чтобы эффект волшебного зелья не сошел на нет. Чувствует прикосновение к плечу. Его Ваня ждал, можно наконец ехать, терять голову сперва от весеннего воздуха и солнца, золотом оплавленных куполов растекающегося по большому городу, затем от ласковых поцелуев; а дальше – вдвоем растворяться в шуме звонков и сообщений, отскакивающих от горячих тел свинцовыми шариками. В разум этого единого существа – Вани и Оли уже без намека на всякое зеленое белье – не проникнуть: они не помнят ни о нежностях около театральной курилки, ни о такси, ни о косом взгляде водителя, ни о заклинившей двери подъезда в самом центре, во дворике, спрятавшемся за полосой оживленной улицы, ни о зашторенных окнах, ни о валяющейся на полу одежде.

Вот они, тяжело дыша, уже лежат рядом, а лицо Оли по-прежнему в дорогом макияже скромности, как в первые дни знакомства: еще не защитив диплом, она увидела объявления в социальных сетях и пришла, смотря то в пол, то в потолок, то на полки с книгами, но никогда не на Ваню и не на Мальвину; она пришла студенткой, а теперь была выпускницей, она пришла почти дизайнером, а теперь была настоящим мастером, она пришла незнакомкой, а стала Ваниной спутницей по мирам любви и смерти, третьей роковой женщиной в, стало быть, намечающемся божественном споре: одна, могущественная старуха, его опора в бесконечной войне; другая, безучастная к его телу союзница в странствиях; третья, желающая его, отрада в постели. Для первой и третьей припасено по яблоку: блеск их спелости – очарование, сок их сладости – лесть. И лишь вторая сама помогает украсть семена из волшебной рощи, посадить их, напоить урожай солнцем и срезать, отмыть плоды ключевой водой советов и отполировать волшебством поддержки.

Глуп благородный герой – непобедим хитрый.

– Ваня, – шепчет Оля после долгого молчания. Смотрит в потолок.

Другой вздрогнул бы: подумал, вот-вот спросит страшную банальность «Ты меня любишь?», потребует срочного ответа, не выйдет лукавить. Ваня же спокоен. Они договорились после первых, случайных поцелуев в углу Мальвининой квартиры, пока та заняла ванную, – никакой любви и обязательств, только удовольствие; оба согласились – и были таковы.

Но кто первый нарушит договоренность?

– Ваня, – повторяет она. – Только скажи честно, ладно?

– И чего стряслось? – Он поворачивается на бок. Оля все еще смотрит в потолок. – Я тебя обидел?

– Нет, Вань, я о другом. – Оля прикрывает глаза, прежде чем задать вопрос. – Как думаешь, из меня бы получилась актриса?

Не смеяться. Только не смеяться. Не получилась бы – и точка. Нет блеска в глазах, нет смелости, нет умения морочить голову, путать, быть собой и не собой одновременно так, чтобы никто не догадывался, в какой миг это игра, а в какой – реальность.

– Я дурею с этой прикормки! Почему ты вообще об этом задумалась? – Ваня кладет руку на ее обнаженную грудь. Играет в психолога, имитирует неподдельный интерес. Он получает от нее все, а она – все от него. Что еще ей вдруг стало нужно?

– Да просто… я смотрела на Мальвину, и… какая она молодец. Как потрясающе на сцене. И…

Она прерывается. Звонит Ванин телефон на тумбочке, вибрирует на самом краю, еще чуть-чуть, и, быть может, упадет.

– Ответишь? – Оля вновь переводит взгляд на потолок.

– Ничего важного, – отмахивается он. – Никто не может беспокоить меня рядом с тобой.

И телефон, устыдившийся, замолкает.

– В общем, я подумала… как думаешь, я смогла бы сыграть главную роль? В