Водяной 6 - Константин Паули

их меняет целиком, Вадим? Только если она всмятку, а так жестянщики тянут, варят, грунтуют, красят, стёкла новые вставляют. Обычно мелкий ремонт встаёт от пяти до тридцати тысяч. Если уж прям приспичит менять, то только за работу возьмут тысяч сорок, а сама кабина обойдётся в триста- четыреста, от модели зависит, надо по базе уточнять. Но это прям самый потолок. Ты же говоришь, просто небольшие вмятины? Короче, пригоняй, будем смотреть.

Я ещё раз обошёл «Газель» по кругу. Обычная рабочая лошадка, изрядно потрёпанная жизнью. Пережила она, судя по выцветшей краске и буграм шпатлёвки, минимум десяток лёгких ДТП и прочих несчастий. Настоящий боевой конь, но не какой-нибудь лимузин, где каждая царапина обходится по цене чугунного моста.

Произведённые мной повреждения на обшивке кабины пришлось бы искать с лупой. Небольшая вмятина да пара пятен, где мои удары просто стёрли многослойную пыль, вот и весь масштаб разрушений. На общем ушатанном фоне они не выделялись совершенно, и заметил я их лишь потому, что точно знал, куда смотреть. Однако же ушлый водила не только узнал, чья это работа, и кто я, но и уже успел накатать заявление.

— Всё понял, — произнёс я в трубку. — Спасибо большое, Хан. Вы здорово помогли, ещё раз простите за беспокойство. И приятного Вам аппетита.

Я сбросил вызов. По пути к вахте мой взгляд зацепился за серую «десятку». Не сбавляя шага, я выхватил телефон, щёлкнул её номера и скинул кадр Василисе с короткой пометкой: «Прошу идентифицировать владельца, объяснения позже». Телефон засунул обратно в карман и шагнул в фойе общежитие, направляясь к окошку вахты, где несла свою бессменную службу Нина Васильевна.

— О, привет, Вадим! — оживилась она, едва я переступил порог. — А тут болтают, будто ты машину одному нашему работяге раскурочил. Да ещё и собственной башкой. Врут, поди?

— Никак нет. Поскользнулся. Несчастный случай, трагическое стечение обстоятельств и всё в таком духе, — парировал я с максимально невозмутимым видом.

— А-а-а… — разочарованно протянула вахтёрша. — Жаль, я не видела. То есть… какое несчастье! Голова-то как, цела?

Её взгляд прошёлся по моему лицу, выискивая синяки, ссадины или хотя бы живописную шишку. Не найдя никаких повреждений, Нина Васильевна разочарованно вздохнула.

— Вполне, — успокоил я её. — Я принял таблетку обезболивающего и голова как новенькая. Как у Вас тут обстановка? Сегодня без пьяных концертов?

Она ещё раз вздохнула, видимо, всё ещё не простив мне слишком целое лицо.

— Да куда там! Опять двое нарезались, орали на весь коридор. Негодники. Я уж Василису вызывать не стала, сама на них рявкнула да по койкам разогнала.

— А кто буянил? — как бы между прочим поинтересовался я.

— А тебе-то не всё равно? — она подозрительно прищурилась. — Из двести третьей они. А что?

— Просто любопытство. А можно мне пройти?

— К алкашне этой? — удивилась Нина Васильевна. — Нельзя. Нечего тебе на ночь глядя на пьяные рожи смотреть. Пущай проспятся, завтра им очередные трудовые подвиги совершать.

— Да нет, мне к владельцу той «Газели». Он же на меня уже заявление в полицию накатал, хочу урегулировать вопрос, так сказать, по горячим следам. Кстати, в какой он комнате живёт?

— Зайцев-то? В сто двенадцатой. К этому иди. Он, конечно, тот ещё хорёк, но хотя бы трезвый. Наверное… — она вздохнула. — Я сейчас уже ни в чём не уверена.

Я прошёл по тускло освещённому, длинному коридору. Сто двенадцатая. Коротко постучал и решительно толкнул дверь.

В небольшой комнате, ссутулившись над экраном смартфона, сидел невысокий мужичок с залысинами. Из динамика надрывно вопил футбольный комментатор.

— Вы Зайцев? — уточнил я прямо с порога, просто чтобы убедиться, что не собираюсь отстёгивать компенсацию левому человеку.

Мужичок оторвался от экрана. Губы его растянулись в гаденькой улыбочке.

— Да. А Вы, стало быть, тот самый подлец, что из хулиганских побуждений разбил мою ласточку?

— Ты бы за языком следил, потерпевший, — ровным, безэмоциональным голосом произнёс я. Угрозы в моём тоне не было, но посыл читался предельно ясно, я пришёл не шутки шутить. — А то я не только «Газели» разбивать умею. Давай к делу. Предлагаю разойтись краями. В какую сумму оцениваешь ущерб?

Зайцев приосанился, и на его лице проступило нескрываемое высокомерие:

— Сто пятьдесят тысяч. А не то тебя, голубчик, посадят за порчу чужого имущества.

— Ага, неси седло, приятель, — хмыкнул я, неожиданно для самого себя процитировав Горыныча из мультфильма студии «Мельница». — Это с какого потолка ты такие расценки взял?

— Ну, как же? — Зайцев важно надул щёки и напоминал теперь жабу. — Кузовные работы, перекраска, компенсация морального вреда…

— Даю четырнадцать, — резко оборвал я этот полёт фантазии. — И расклад у нас такой. Либо ты берёшь эти деньги, пишешь расписку, и я ухожу. Либо… Камер там нет. Доказательств, что это сделал именно я, тоже нет.

— Тебя свидетели видели! — победно выкатил Зайцев, словно бросая на стол козырного туза. — Петрович со второго этажа курил в окно, как раз с работы мужики вернулись. Я на сигналку вылетаю, а он мне сверху вещает: «Это, мол, говорит, почтальон местный, башкой приложился и сбежал».

Я лишь снисходительно усмехнулся.

— А твой Петрович, небось, эту бесценную сводку не за просто так выдал? Уже выставил тебе счёт в «жидкой валюте»? У вас же тут, в общаге, все бухают как кони. Цена показаниям этого сомелье, ломаный грош. Да и посмотри на меня, — я сделал шаг вперёд, нависая над ним в тусклом свете потолочной лампы, так, чтобы было видно моё лицо. — Видишь повреждения?

Зайцев прищурился, рассматривая мой лоб. Ни ссадины, ни гематомы.

— То-то же, — бросил я. — Обознался твой Петрович с пьяных глаз. Это был не я, да и не было ничего. Машинка у тебя и без того битая-перебитая, живого места нет. ГАИ ты, как я погляжу, вызывать не стал, так что доказательная база у тебя откровенно слабая. Ну, допустим, пойдёшь ты в суд. Представляешь, что это за канитель? На полгода, а то и на год. Даже если каким-то чудом докажешь, что это был я, наш самый гуманный суд в мире учтёт моё скромное материальное положение, отсутствие судимостей и положительную характеристику и взыщет по самому минимуму. После всех экспертиз насчитают тебе не твои заоблачные сто пятьдесят, а цифры, более близкие