Восставшие из ада - Питер Эткинс

Беседы с жителями. Беседы с бомжами. Беседы с кирпичной стеной. Толку ноль. Никто ничего не знает:

"Нет. Ничего. Меня там не было. Я ничего не делал".

Жертва убита в другом месте, а затем подброшена - как в Уолли-Рейндж[34], как в Дентоне[35]. Никакой закономерности в местах преступлений. Лица покрыты засохшим семенем. Бледные, точно выцветшие от времени обложки журналов для дрочки из книжных лавчонок на Томас-стрит[36].

Девицы из университета, не старше двадцати. Никаких очевидных связей - разве что все по-дерзки смазливые. Блондинка и две брюнетки. Студентка филологического факультета и две студентки естественных наук.

Счастливого, блядь, Рождества.

Судмедэксперты делают снимки, берут мазки. За полночь до того, как место преступления взято под контроль, тело отправляется на каталке в патологоанатомическое отделение. Симмондс натягивает пальто, я резко разворачиваю его к себе.

- Сначала в "Сунесс", - глаголю ему. - Я угощаю. Мне плевать, насколько ты, блядь, устал, Симмондс. Отоспишься в аду. И поверь мне, сынок, именно туда ты и отправишься. Тот, кто заваривает чай так же отвратительно, как ты...

Гравье[37] теребил остатки салата, торчавшие из сэндвича с беконом, и отложил утреннюю газету. Уже минут пятнадцать он безуспешно пытался продвинуться дальше первых строк статьи, ощущая, как головная боль постепенно обосновывается в затылке. С каких это пор "Сунесс" на самом деле означал быстрое полчасика в пабе, а потом по домам? Почему выпивка так неразрывно связана с полицейскими офицерами?

Девчонка на велосипеде, находившаяся по другую сторону улицы, без устали дергала звонок на руле, и этот звук начинал его раздражать. Он пробивался сквозь шум уличного движения, просачивался сквозь стекла кафе и перекрывал гомон посетителей. Аппетит пропал почти в тот момент, когда Гравье купил себе завтрак; устроившись у окна, он сквозь туманную пелену разглядывал фигурку, оседлавшую свой бледно-голубой трехскоростной велик.

С досадным ворчаниеием, Гравье отказался от трапезы и вскочил - так ему не терпелось выйти на улицу. Девчонка уже исчезла, но звон велосипедного звонка повис в воздухе, словно въедливое пятно. Он перешел дорогу к тому месту, где она только что была, ощущая себя опустошенным и лишенным цели. Постоял там немного, борясь с желанием протянуть руку и мысленно остановить пальцы, все еще нажимавшие на звонок.

Что-то не давало ему покоя, нечто касающееся убийцы и того, как тот обращался с иглой и ниткой. Вскрывал и зашивал тела. Ничего не забирая.

Уэст-Дидсбери. Южный Манчестер. Первое февраля. Магазины на Бертон-роуд[38] закрыты и выглядят запыленными из‑за экономического спада. Темные переулки завалены порыжевшими рождественскими елками. Автобусы с рекламой фильмов ужасов, тащат угрюмых, безликих пассажиров к месту назначения и обратно. Запотевшие окна, тоска в каждом сердце.

Все профукивают последние средства на подарки, которые никому не сдались. Успеют расплатиться аккурат к тому моменту, когда в самом конце этого года снова явится Санта, тряся списком "я хочу". В Манчестере зима. На всех свалилось то или иное дерьмо. На Дженни Бейкер... сегодня, очевидно, больше всего. И только она не жалуется.

- Да что это за пакость, Симмондс? "Кафе о порридж"[39], что ли? Пенка мне ни к чему, сынок. Верни-ка это и принеси мне, что-нибудь приличное.

Хотел получить на Рождество фляжку. Чтобы наполнить ее пинтой настоящего английского чаю, и послать подальше все эти мерзкие кофейни с их зарубежными "гавноччино", "дерьмошлатте" и "америгуано". Куда запропастились старые добрые закусочные, где в щербатой кружке подавали молоко с двумя ложками сахара?

Дженни Б. Двадцать один год. Родилась в Суонси[40]. Студентка магистратуры по креативному письму в ГуМ[41].

Ты откопала чертовски убойную историю, детка. Беседы с ее приятельницами-однокурсницами в студенческой общаге в Уитингтоне. Лица студенток безжизненны, словно вешалки в гардеробе старпера. "Не знаю. Не делала". Тихие, как мышки-норушки. Держатся особняком. Да, как и все мы. Кроме него. Нашего приятеля - хирурга. Беседы с соседями все равно что стрельба из пушки по воробьям. Миссис Вирнкомб ничуть не удивлена. Миссис Крейвен содрогается от одной только мысли. А единственные зацепки, что у меня есть, - те самые веревки, которыми запястья Дженни привязали к фонарному столбу.

- Господи боже, Симмондс. Опять молоко? Я желаю кофе - черного. Черного, как синяки, которые у тебя появятся под глазами, если ты наконец не вытащишь большой палец из своего седалища и не сделаешь хоть что‑то как надо.

Гравье ушел. И заставило его двинуться с места не нелепое поведение Симмондса, не взгляд Дженни Бейкер, устремленный на него снизу вверх - с этими огромными, широко распахнутыми, почти влюбленными глазами. Все дело было в краске на стене рядом с телом. Граффити нынче на каждом шагу, но не такие. Оно тревожило его куда сильнее, чем серая, безжизненная плоть.

"Ты[42] - сплошной лед. И учтивость твоя леденит".

Что за мастер баллончика додумался намалевать такую галиматью?

Позже, уже дома, он обнаружил, что эти строчки вышли из‑под пера Шекспира[43]. Он коротко хохотнул, закрыл веб‑браузер и перевел взгляд на шеренгу бутылок, поблескивающих на полке буфета в гостиной. Плеснув себе бокал скотча, он уселся у окна.

За окном открывался вид на главную дорогу, пролегавшую через Хитон-Мур[44] - мимо баров, что он не посещал, и магазинов, в которых ничего не покупал. Он и сам не понимал, зачем тут живет. Он предпочел бы небольшую квартирку в центре города, но именно тут хотела обосноваться его жена.

Джемма ушла от него два года назад. И дело было вовсе не в его пристрастии к выпивке или количеству часов, проводимых им в офисе. Она повстречала другого парня, только и всего. Он не стал ее переубеждать, когда она все ему выложила. Свою горечь он приберег на потом - до того момента, когда в квартире не осталось ни одной ее вещички.

Он пытался изгнать ее озорной дух под элегические песни Interpol и Editors[45]. Ел ту еду, что ей не нравилась, несмотря на то, что она не нравилась и ему самому. Однажды ночью он привел одну из телефонисток с коммутатора и оттрахал ее стоя, прижав к стене, - в позе, которую жена на дух не переносила.

Он осушил бокал.

- Ты - сплошной лед, - произнес он, и его