Восставшие из ада - Питер Эткинс

Мужчина, окутанный кислотным белым светом фонарей, был высоким и худощавым, в длинном сером пальто и темной шерстной шапке. Он пристально таращился на Гравье без тени смущения. Его руки были глубоко в карманах пальто, подрагивая, словно он сдерживал что‑то, рвущееся наружу.

Гравье шагнул к нему.

- Могу ли я отнять у вас минуту, сэр? - окликнул он.

Мужчина не шевельнулся. Шапка была надвинута так, что почти заслоняла ему глаза. Чем ближе подходил Гравье, тем сильнее его охватывало нежелание приближаться. Его словно отталкивала какая‑то невидимая сила. Когда он оказался лицом к лицу с высокорослым незнакомцем, который, как он теперь мог судить, имел рост за метр девяносто с гаком[53], он заметил, что шапка вовсе не темная, изначально бледно-цементного цвета, но вся покрытая пятнами.

- Не могли бы вы уделить мне минутку вашего времени, пожалуйста? - вновь спросил Гравье, придав своему голосу больше твердости, чем обычно.

- Мог бы. Мог бы и больше.

Господи. Запах, ударивший в нос, был столь отвратителен, что Гравье с трудом сдерживал позывы к рвоте. Вонь мокрых собак, гниющих зубов, затхлый запах застоявшейся мочи, какой бывает в подъездах ветхих домов. Он еле сдерживал рвоту в присутствии этого человека, хотя тот бы и не заметил. Глаза мужчины подрагивали в орбитах.

- Вы в порядке? - спросил Гравье.

- В порядке, - ответил мужчина. Его голос был лишен акцента. Прозвучал как пресная вода.

Гравье поймал себя на мысли, что ему трудно вспомнить, что он только что сказал. Он бросил взгляд на мусорные баки и на изобилие остроязыких граффити.

- В настоящее время мы расследуем убийство, сэр, - произнес он, стараясь взять себя в руки. - Скажите, вам известно что-либо о произошедшем здесь двадцать седьмого января?

- Одинокий мужчина?

- Что-что, простите?

- Одинокий мужчина может пойти на крайние меры, чтобы, э-э, перестать быть одиноким.

- Что у вас в карманах?

- Мои руки.

- Ну же, приятель. Покажи их. Слишком холодно для игр. Можешь продолжать умничать, сколько душе, но уже в участке, если тебе так больше угодно.

Мужчина вынул руки из карманов и раскрыл их в примирительном жесте. Ладони оказались исполинскими. Ногти на пальцах напоминали ятаганы, с подсветкой: десять перламутровых полумесяцев, набитых грязью. Гравье ощутил, как в нем зарождается ужас, похожий на что-то осязаемое. Этот человек был опасен.

- В карманах у меня ничего нет.

Гравье вдруг остыл к идее обыскивать его в поисках истины.

- Как ваше имя? - осведомился детектив.

Мужчина потел. Было, наверное, минус один‑два градуса по Цельсию, но из‑под края его головного убора срывались струйки пота. "Этот тип волнуется больше, чем показывает", - подумал Грайвье.

На лице незнакомца было выражение человека, который пытается выудить из памяти что‑то недавно забытое. Наконец он произнес:

- Генри Джонс.

- Генри?

- Да, Генри.

- У вас при себе есть какие-либо документы, мистер Джонс?

- Нет, нету.

- Где проживаете?

- Я не местный.

- Зачем в Манчестере?

- По делу.

- По какому?

- Я представляю интересы клиента из индустрии развлечений.

- Так, а вы, значит агент?

- Можно и так сказать.

- И кто же ваш клиент?

Джонс протянул Гравье визитку. Гравье принял ее. Он не мог припомнить, откуда она могла взяться; он был абсолютно уверен, что с тех пор, как Джонс вынул руки из карманов, они оставались пустыми.

Визитка представляла собой полупрозрачный прямоугольник, в правом верхнем углу которого имелся оттиск - эффект следа от когтей. Имя, состоящее из букв цвета яичной скорлупы, можно было разобрать, лишь слегка наклонив карточку. "Ледяная Госпожа". Ни номера телефона, ни адреса.

- Отличная визитка, - произнес Гравье. - Уверен, клиентов у нее хоть отбавляй.

- Ты отыщешь ее, когда она будет тебе нужнее всего. Так находят все.

Гравье устал и продрог. Ему хотелось кофе. Он вручил Джонсу свою визитку.

- Позвоните, если появится что‑то стоящее, - сказал он. - Девятнадцатилетнюю девушку убили, а затем подбросили сюда. Неправильно это. Совсем неправильно.

Он развернулся, дабы уйти, терзаясь муками угрызений совести, в его сознании проносились тревожные сигналы: "Задержи его. Задержи его сейчас же".

- А, она милашка, - сказал Джонс. - Только пожелай, и она твоя. Она тебя жаждет.

Гравье уставился на него:

- Что? О чем это ты?

- Дева из твоих грез, детектив-инспектор.

Гравье проигнорировал его и поспешил прочь. Забравшись в машину, он включил обогреватель, руки дрожали. Пот, проступивший сквозь шерсть шапки Джонса, и был той самой жидкостью, оставившей на ней пятна. Какие-то темные. Как будто от крови.

Он на мгновение закрыл глаза, пытаясь отогнать невозможность этого, и отпустил ручной тормоз.

Гравье поехал вверх по Шудехилл, повторяя пройденный путь, пока не поравнялся с трамвайной платформой. Взгляд его упал на Джонса, удаляющегося по Баллон-стрит[54] в сторону железнодорожного вокзала Виктория[55].

Гравье наблюдал, как Джонс снимает шерстяную шапку. Снимал ее осторожно. Отделял ее от обнаженных долей своего мозга.

Обратно в участок - как раз к завтраку. Бутерброд с колбасой, мандарин, горячий сладкий чай. Как‑то машинально проглатываешь все это. В голове - черный лед и белые кости. Мокрые, холодные холошины брюк. Следовало его арестовать. По подозрению в... "да в чем угодно"...[56] Но он не решился - слишком скован страхом. Слишком стар.

Внезапно в нем вспыхнула острая потребность вырваться наволю. Ты вкладываешь в эту работу все силы, час за часом, становишься ее частью, а счастье и удовлетворение так и не приходят. И в конце концов понимаешь: причина в том, что ты ненавидел эту работу с самого начала.

То, что следовало бы видеть, осталось незамеченным. Спишем это на низкий уровень сахара в крови. Свалим на нервное истощение.

- Гравье на связи. Ах, Симмондс. Мило с твоей стороны, что ты постарался. Ну‑ка выкладывай, что у тебя? Что это ты там сказал? О, я откопал китайскую пословицу, да? Ну-ну. А он у нас, оказывается, образованный мальчик, да? А что с остальным? Есть успехи? Да? Нашел что-то? Превосходно. Мы еще сделаем из тебя полицейского. Ну да, надо следовать своей интуиции, согласен? Как сказал однажды Квазимодо, когда шел задом наперед. Отправь им все по электронке, как можно скорее. И, Симмондс? Спасибо тебе.

Уолли‑Рэндж. Эмма Тис. "Книга должна стать ледорубом, разрушающим моря, замерзшие в нашей душе". Дентон. Джиллиан Джарвис. "Снегу безразлично, кого он касается - его мягкий белый покров не знает различий". Симмондс позвонил и перечислил ему имена авторов. О Кафке[57] он слышал: это же тот самый, что написал про жука[58], верно?