Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров - Айрин Валери

Вадим знал: именно эта её способность — быть в курсе всего происходящего — и скрепляла многолетнюю дружбу Ильиничны и Никитичны. Они, словно две нити одного прочного каната, держали в своих руках хронику местной жизни. Одна узнавала, другая анализировала. И вместе они создавали ту самую ткань соседских отношений, где каждый чувствовал себя частью большого, заботливого сообщества.

— Что за новость? — сказал Вадим, не отрываясь от работы с конвектором. Он прикручивал кронштейн для полки и щурился, прикидывая, ровно ли идёт линия.

Степанида стремительно прошла на верандуи с облегчённым вздохом рухнула в кресло, попутно отряхивая с рукавов невидимые пылинки. Кресло скрипнуло, принимая её вес, а она, не теряя ни секунды, начала:

— Ой, горе‑то какое! — завелась старушка. — Там у нас в лесу‑то двое браконьеров насмерть замёрзли. Представляешь?

Вадим замер, отвертка в его руке на миг повисла в воздухе. Он медленно повернулся, окинув Степаниду внимательным взглядом:

— Ну, чего тут поделаешь… Жизнь она такая, — произнёс он сдержанно, словно констатируя неизбежный факт. В его тоне не было ни равнодушия, ни излишней эмоциональности — просто трезвая оценка суровой реальности.

— Дак всё бы ничего, — всплеснула руками Степанида, подавшись вперёд, — да только есть в этом деле странности! — она торжественно подняла указательный палец, подчёркивая важность момента. — Вот ты послушай‑ка…

Вадим отложил инструмент, вытер руки о ветошь и присел на пол, всем видом показывая, что теперь слушает внимательно.

— Один, — продолжила Степанида, понизив голос до доверительного шёпота, — замёрз прямо в машине, за рулём. Вот как сидел, так и застыл. Никуда не вышел, не попытался спастись… А второй — тот вообще чудно поступил. Ушёл в лес, сел под дерево, винтовку в руки взял — и так вот, в этой самой позе, и замёрз.

Она сделала паузу, давая информации осесть, а затем добавила с особым нажимом:

— И что самое интересное — никаких следов вокруг не было! Ничьих! Как будто их там просто… оставили. А на руке того, что в машине порезы, словно ему хотели руку отпилить. — бабка прикрыла рот рукой.

Вадим нахмурился, обдумывая услышанное. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

— То не местные, городские какие‑то, — продолжила Степанида, покачивая головой. — А может, их и это… того… Снегурочка в женихи забрала‑то! — она произнесла последнюю фразу с полуулыбкой, но в глазах читалась искренняя тревога.

Вадим промолчал, но в его взгляде мелькнуло нечто большее, чем простое любопытство. История явно зацепила его, пробудив профессиональный интерес следователя, привыкшего искать логику даже в самых необъяснимых событиях.

— Снегурочка? — Вадим замер, и в памяти тут же всплыл образ той самой девушки — тихой, с печальными глазами и бледным, словно выточенным из лунного света лицом.

— А, ты что, не слыхал? — оживилась Степанида, явно обрадованная возможностью рассказать историю во всех подробностях. — Дак я тебе поведаю, мялок…

Она откинулась в кресле, напустила на себя таинственный вид, понизила голос до заговорщицкого шёпота, будто делилась не просто слухом, а древней тайной, которую положено передавать лишь избранным.

— Жила у нас девка, хорошая такая, ладная. Я её сызмальства знала — работящая, скромная, глаз радует. Поехала она в город, да жениха себе нашла. Красавца писаного — глаз не отвести. Одевался, как с картинки, речи говорил сладкие… А оказалось — он из этих, что чертям покланяются, сатанист етить его. — Степанида перекрестилась, словно отгоняя дурные мысли, и продолжила, всё больше погружаясь в повествование:

— В крещенские морозы он её в лес вывез. К дереву привязал, одежду сорвал, да ледяной водой облил. И уехал. А на утро вернулся — а девки‑то и тю, тю. Ни следов, ни криков, ни намёка. То ли кто спас её, то ли сама сумела вырваться да убежать, то ли… — она сделала многозначительную паузу, — приглянулась она Морозу‑батюшке, и забрал он её к себе.

В комнате стало как‑то тише, будто даже воздух сгустился от тяжести рассказа. Вадим невольно покосился на вытянутое большое окно веранды — за стеклом медленно кружились крупные снежинки. Они опускались на подоконник, складываясь в пушистые сугробики, и от этого окно казалось обрамлённым белоснежной бахрамой. И толи эта прекрасная картина, толи упоминание Снегурочки и Мороза, но Вадим почувствовал, как впервые за долгие годы в нем всколыхнулось, то самое забытое детское чувство в преддверии праздника.

— С тех пор, — продолжила Степанида, — в зимний период стали люди на дороге её призрак видеть. Идёт, мол, в белом, как снег, платье, волосы распущенные, а глаза — как два озёра, полные льда. Кто‑то говорит, она просто бродит как призрак, кто‑то — что она теперь нечисть. И если парень в лесу заблудится какой, то она его найдёт… и заморозит.

Она замолчала, давая словам осесть в тишине, а потом добавила с лёгкой дрожью в голосе:

— Вот и думай теперь: те браконьеры… может, и правда она их… того… наказала за бесчинства. Потому как не бывает в нашем лесу, чтобы человек — вот так, без следа, замёрз. Не бывает… если только не вмешалась нечисть.

Вадим молчал, переваривая услышанное. История, сплетённая из народных поверий и реальных событий, ложилась на душу тяжёлым снежным покровом. В голове сами собой возникали образы: женская фигура среди елей, ледяной взгляд, тишина, в которой тонут крики…

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Всё это, конечно, интересно… — с усталостью в голосе проговорил Вадим, — но ведь должны быть и объяснения. — Байки — это всё, — махнул рукой парень, стараясь говорить уверенно, хотя в глубине души история не отпускала. — Кто их знает, может, наркотиков обожрались, да заглючило дураков. Вот и вся ваша Снегурочка.

В голове невольно всплыли слова Авдотьи — её версия событий звучала иначе, мягче, без мистического налёта. Но что взять со слухов? Они, как снежный ком, обрастают деталями, пока не превращаются в нечто совершенно неузнаваемое. Более того, Вадима не покидала мысль: а не сама ли Степанида и распускает эти легенды? Скучно старушке — вот и придумывает истории, чтобы жизнь не казалась такой однообразной, чтобы хоть как‑то разбавить размеренное течение своих дней.

— Ну, кто знама, кто знама… — уклончиво ответила бабуся, покачивая головой с видом человека, который знает больше, чем говорит.

В этот момент из глубины дома раздался звонкий голос Авдотьи:

— А чаво тут забыла,