Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров - Айрин Валери

ещё один — ускорив движения машинально, не осознавая, куда бежит. Перед глазами всё плыло: могилы, заснеженные кресты, мерцающие вдали новогодние огни. И тут он увидел спасение, старенькие «Жигули», а них Авдотья, грела руки.

— Ну, чаво, смог? — Авдотья повернулась к Вадиму лицом, подсвеченное тусклым светом приборной панели. В салоне пахло старым кожзамом и мятными леденцами — она всегда держала пакетик в бардачке.

— Авдотья, — голос Вадима звучал приглушённо, будто из глубины колодца. Он не отрывал взгляда от заснеженного окна, за которым клубилась тьма. — Там она… нечисть.

— Кака така нечисть? — удивилась Авдотья, приподняв брови и слегка наклонив голову.

— Ну эта… Снегурочка! — Вадим резко повернулся к ней, и в его голосе прозвучала непривычная, почти тревожная напряжённость. Он нервно сжал кулаки. — Заводи давай скорее, поехали!

— Какая ещё Снегурка? Ты что, совсем мозги там отморозил?! — Авдотья усмехнулась, но в её глазах мелькнуло неподдельное любопытство. Она скрестила руки на груди, ожидая объяснений.

— Ой, да ну вас, Авдотья! Вас и кладбище ваше… — Вадим повысил голос, его лицо покраснело от волнения. — Заводи, поехали скорее! Чего ждёшь?!

— Да стой ты! Чего за Снегурка, говори толком! — её голос стал серьёзным, а взгляд — пристальным. Было видно, что она твёрдо намерена разобраться в происходящем.

Вадим замер, всё ещё находясь в состоянии шока. Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями, и наконец начал рассказывать — сбивчиво, с паузами, то и дело проводя рукой по взъерошенным волосам. Он описал всё, что увидел: неясный силуэт в белом, странное ощущение холода, и даже свой страх, который словно проникал прямо в сознание.

— А‑а‑а, ну вот видишь, а то всё «не могу», да «не могу», а вот и получилось! — радостно воскликнула Авдотья и энергично хлопнула парня по плечу. Её глаза загорелись от возбуждения.

— Дак, а что получилось‑то? — в полном недоумении спросил Вадим, нахмурив брови и глядя на неё с искренним непониманием.

— А то! Ендо не Снегурка была, а самый настоящий мертвяк на твой зов пришёл. Она вся в белом была, потому как, пади, зимой замёрзла, а снегом её запорошило. Вот в этом облике она перед тобой и возникла, бедолага, — объяснила Авдотья, медленно разводя руки в стороны, словно рисуя в воздухе образ призрака.

— Дак, это я призрака выходит вызвал?! – удивленно спросил Вадим, как будто для самого себя. Авдотья промолчала. — Не, понял! А как я в этот раз сделал?! В прошлый все по-другому было. — Растерянно произнес он.

— А, хрен тебя знает! Ладно, давай заедем кое‑куды. Может, там чего найдём про некромантию-то. А то у тебя теория хромает, а практика… — она покосилась на Вадима, — пока что на ощупь.

Авдотья уверенно завела машину. Двигатель заурчал, согревая салон.

Они тронулись в путь. Вадим смотрел, как за стеклом тает силуэт кладбища, а впереди вырастает деревня, полная огней и жизни.

Поздний зимний вечер сгустил краски до сумеречной синевы. Дорога, припорошённая свежим снегом, едва угадывалась в свете фар — только две светлые полосы, убегающие вдаль. Авдотья вела «Жигули» предельно осторожно: под снежной пеленой могла скрываться коварная наледь. Вадим, сидевший рядом, то и дело поглядывал на термометр — минус 12, и ветер усиливался.

Тишину разорвал рёв мотора. Из‑за поворота, словно вырвавшись из темноты, вылетела «буханка». Она неслась с такой скоростью, что снег взметался за ней белым шлейфом. В одно мгновение фургон выскочил на встречную полосу — прямо на траекторию Авдотьи.

Та резко надавила на тормоз, вывернула руль. Машина заскользила, колёса прочертили на снегу дугу, но она удержала управление. В свете фар мелькнуло лицо мужчины за рулём «буханки» — лет 40-ка, с напряжённо сжатыми губами. Рядом — женщина лет 60-ти с удивленно распахнутыми глазами.

И тут Авдотья совершила немыслимое: вместо неминуемого съезда в кювет — молниеносный манёвр. «Жигуль», едва не задев сугроб, плавно съехал на обочину и замер, слегка накренившись.

Вадим выдохнул, провёл рукой по лицу:

«Ну и дела… А Евдокия не промах!» Вадим гневно выругался, обернулся, однако «Буханка» быстро растворилась вдали. Он посмотрел на Авдотью, та на секунду замерев, разрознилась шквалом таких бранных слов, что у Вадима невольно покраснели уши.

7 глава. Случай на дороге

В деревенской избе, не могла найти себе места, сорокалетняя женщина по имени Гузель. Плотного телосложения, со светло- карими глазами и рыжими волосами, такой оттенок она получила после неудачного обесцвечивания белой краской. Она была одета в бархатный халат на молнии с цветочным узором.

Взгляд то и дело скользил к часам на стене — стрелки будто застыли, но в то же время бежали слишком быстро. Она металась между столом и окном, то останавливаясь, то снова принимаясь ходить из угла в угол. То садилась на край дивана, то вскакивала, нервно сжимая и разминая руки. Ладони были влажными, а в груди нарастала тупая, давящая тревога. Её пальцы, сами тянулись ко рту — она грызла ногти, обрывая заусеницы, царапая кожу до красноты. Каждый укус сопровождался тихим, почти незаметным всхлипом.

В комнате было тихо, только скрип половиц под её шагами и прерывистое дыхание нарушали эту тишину. Она пыталась сосредоточиться, найти хоть какую‑то мысль, способную успокоить, но в голове крутился лишь один вопрос: «Что теперь будет?»

Гузель и Алан не были официально женаты, но согласно местным обычаям провели традиционный обряд, скрепляющий их союз. Алан не был красавцем: невысокий, лысый с выпученными болезненно-красными глазами. С самого начала их отношения складывались непросто: поскольку Алан отличался вспыльчивым характером и поднимал на Гузель руку.

Несмотря на жестокость мужа, Гузель нередко винила в происходящем себя — ей казалось, что она «заслуживает» такого обращения из‑за своего «длинного языка». В браке родились двое «особенных» детей, которых супруги отправили на воспитание к матери Гузель. Официальным объяснением стало стремление обеспечить семью — оба утверждали, что заняты на заработках. Однако, на самом деле заниматься воспитанием не было желания ни у одного, ни у другой.

Со временем Гузель почти привыкла к регулярным избиениям. В её сознании сложилась парадоксальная картина: она даже начала находить в этом некое извращённое удовлетворение, порой думая, что «аж шкура чешется» от ожидания очередной вспышки гнева.

Ситуация резко ухудшилась, когда Алан начал употреблять запрещенные вещества. Жизнь Гузель превратилась в настоящий ад. Пытаясь спасти отношения и оградить мужа от «внешних раздражителей», они