Убийство в лесной сторожке - Алла Белолипецкая

они приходили в Духов лес, древнее прозвание которого возникло неспроста. Люди знали: дух всякого, кто умер в этом лесу, остается здесь навсегда. Однако это никого не смущало – пока сюда не пришли другие. Те, у кого имелась иная вода. И кто ратовал за иные – бескровные – жертвы.

И люди отвернулись от него – предпочли ему тех, других. Так что его живительная вода утратила прежнюю силу – стала обычной. А он, Живогор, когда-то огромный, как башни с колоколами у этих других, стал сдуваться, скукоживаться. Это происходило год за годом, век за веком. И теперь он сделался размером всего лишь со стог сена – да и то не самый большой.

Однако Живогору всё-таки удалось сохранить кое-что для себя в Духовом лесу. Урвать у лесного народца. Хотя тот и в прежние-то времена никогда Живогору не подчинялся, существовал наособицу. И Артем, с усилием отлепив взгляд от желтого глаза, приподнял голову и поглядел вперед. В ту сторону, куда его волокло многоязыкое чудище.

Впереди, метрах в двадцати, виднелась большая поляна, на краю которой зиял в земле обрывистый кратер – диаметром с цирковую арену. Он источал густой, как говяжий жир, запах тлена. Артем знал это место, но никогда прежде не видел здесь такую промоину. Из неё наружу тек призрачно-зеленый свет – как от огромной гнилушки. Хоть и блеклый, он подсвечивал внутренность земляного провала и делал различимыми лежавшие там – вперемешку с гниющими растениями – трупики всякой мелкой лесной живности: соек, ящериц, белок, мышей, кротов. А посередине щетинистым островом выступала полуразложившаяся кабанья туша.

– Да это же его компостная яма… – прошептал Артем. – Вот куда он меня тащит...

Отломленную сосновую ветку – сухую и длинную – он так и сжимал в левой руке. А правую руку попытался теперь засунуть в передний карман своих джинсов. Но джинсовая ткань туго натягивалась из-за присосок, прилипших к его одежде сзади. И пальцы Артема – хоть в них и прошло оледенение – всё никак не могли попасть внутрь.

9

Галя кинулась было к Оксане с аптечкой, но та будто отпихнула её – полыхнула на неё синими глазищами. Она и с изувеченной рукой держала себя как королева. Казалось, она и боли-то в руке не ощущает.

– Нет. – Оксанин голос не дрожал. – Не ты. Отдай аптечку ему – пусть он меня перевяжет. – И она кивнула на Алексея.

Тот мгновенно аптечку у Гали выхватил и даже лицом порозовел от удовольствия. Как будто Оксана просила его не повязку наложить на руку с откушенными пальцами, а проводить её домой после вечеринки! Бережно он взял её под локоток и повел в комнатку за занавеской.

Оттуда вылетела вконец ошалевшая Мурка, проскочила кухню и выметнулась в сенцы. И Галя, постояв минуту-другую, поковыляла за кошкой следом. Слушать, как её Лешка воркует и сюсюкается с новоиспеченной вдовой, ей не хватало сил. Всё это отдавало каким-то омерзительным безумием. И еще более безумной была мысль, на которой Галя сама себя поймала: Лешка наверняка бросит её и уйдет к беспалой Оксане. Как будто хоть у кого-то из них были шансы пережить эту ночь!

В темных сенцах она опустилась на низкую скамью, где уже устроилась Мурка. В Галином телефоне фонарика не имелось, но она включила тот, что был в смартфоне Артема – который она подобрала во дворе. Экономить заряд батарейки не имело смысла. Тот, кто уволок Артема, наверняка должен был вернуться и за ними.

Благодаря свету фонарика она и смогла разглядеть её.

Секунд пять или шесть Галя просто смотрела. А потом вскочила со скамьи, наплевав на боль в ноге. И кинулась в угол сенцев, продолжая светить туда смартфоном.

Там, матово отсвечивая плетеной поверхностью, стояла вещь, с которой летом они видели Ерофея ежедневно – только осенью он начинал реже брать её с собой в лес. Говорил: жалко ему осенних последышей. Галя опустилась на колени и чуть ли не уткнулась носом в небольшую корзинку из ивовых прутьев.

– Так вот что Ерофей хотел сказать! – громко произнесла девушка. – Найдите кошелку!

Это словцо никто в доме, кроме самого лесовика, не употреблял. Четверо людей говорили или «корзинка», или «лукошко». А Артем, который всегда любил поумничать, пробовал и Ерофея от слова «кошелка» отучить. Говорил, что на криминальном жаргоне оно обозначает женщину неприличного поведения. Но лесовик только посмеивался над тележурналистом. И продолжал говорить, как говорил.

Корзинку Ерофея (кошелку) на две трети заполняли грибы. Причем не осенние опята: в кошелке круглились коричневыми шляпками и толстыми ножками боровики – свежие, словно их собрали только сегодня. Мурка тоже заинтересовалась: подбежала, сунула нос в кошелку, толкнула мордой один из бархатистых грибов. А потом дернула головой, будто в недоверии, и чуть попятилась.

Из-под горки белых грибов выглядывало что-то продолговатое, похожее формой на створку раковины-жемчужницы. Галя протянула руку, коснулась этого предмета – и тут же отдернула пальцы. Это оказалось теплым. И никак не могло являться тем, о чем подумала медсестра. Но – оно им являлось.

Ухо из кошелки не только источало мягкое тепло – оно вообще не выглядело отрезанным. По кромке, где должна была бы находиться линия среза, ухо покрывала гладкая здоровая кожа. Галя позабыла про своего Лешку, про Оксану с откушенными пальцами, про многоглазое чудище и даже про страшный кухонный подпол. Взяв Ерофеево ухо в руки, она принялась вертеть его так и эдак, гадая: для чего лесовик велел им отыскать кошелку с этим? А Мурка тем временем беспокойно вилась возле её ног, подергивая пушистым хвостом и всей своей трехцветной мордой выражая неутолимое любопытство.

– Что, хочешь примерить? – Галя чуть было и вправду не протянула кошке самостоятельное правое ухо лесовика; но потом, по какому-то внезапному наитью, приложила его к своему левому уху – так прикладывают морскую раковину, чтобы услышать в ней подобие шума прибоя.

И она в самом деле услышала – вот только отнюдь не накаты морских волн. Прямо из уха Ерофея, как из телефонного динамика, донесся женский голос – ясный, отчетливый. Женщина словно бы вела с кем-то разговор: