Белый город. Территория тьмы - Дмитрий Вартанов

скинь сатанинское одеяние, оно поганое и всё в крови. Обмойся в этом озере с чистейшей водой. Вон за тем камнем найдёшь одежду, Странник оставил. Старик в своём стиле: как бы ни менялись люди, эпохи, а он кроме русской старины ничего не признаёт. Неизлечимый консерватор, на меня косится и ворчит из-за моего зелёного галстука. Но я от него ни за что не откажусь, это моя радость и прелесть. Ну, купайся, не бойся, крокодилы здесь не водятся. Поплавай, можешь не спешить: страх от тебя никуда не сбежит, он хоть и волчара, но в лес не убежит, если только сам не погонишь. Мой инструктаж закончен. Пошли мы, у меня чай, поди, остыл, у Алевтины сыр сохнет. Аля, нам пора, – инструктор в трусах встал и, позванивая колокольчиком, не оборачиваясь, скрылся за большим валуном.

Дмитрий остался один на один с тишиной, со своими мыслями и тяжёлой металлической дверью, нетерпеливо ожидавшей его. Но он не спешил, помня слова хозяина пещеры. А страх подождёт, не сбежит…

– Лёха, а ведь ты мне не сказал главного: если я не найду слово или ошибусь в нём, тогда что? – он встал и подошёл к озерцу, коснулся босой ногой поверхности. – Тёплая, не вода, а парное молоко, кисельных берегов только не хватает. Пожалуй, можно искупаться.

Забавный человечек в зелёном галстуке не обманул: крокодилов и бегемотов не наблюдалось. Диман скинул всю бесовскую одёжку, шагнул в подземную купель и от души, с удовольствием поплавал. И к великой радости своей понял, что неспроста Алёша предложил ему это купание. После него он вышел из воды абсолютно свежим и бодрым, даже чувство голода ушло.

– Ну вот, брат Изя, я готов к испытаниям, сейчас утолю жажду из этого славного родника, и войду в сказку про «Тайну железной двери».

Он подошёл к источнику и прежде чем отпить из него студёной водицы, впустил в себя несколько слов, что более века назад написал австрийский поэт Георг Тракль: «Я пил Молчание Бога из родника в лесу».

– Вот и я выпил Молчание Бога из родника в пещере Алёши. Тишина здесь первозданная, я же нарушил это безмолвие. Так что же было в начале: Молчание или Слово?..

Дима испил и вправду благодатной воды и омыл лицо, но, опомнившись, руганул себя за своеволие и своемыслие:

– Ты это прекрати своевольничать и сочинять отсебятину! Написано: «В начале было Слово…», и ничего иного не написано. Так что молчи и облачайся в одеяние от Странника и в путь.

Рубахе и штанам было не менее тысячи лет, но выглядела эта «древность» с иголочки, будто на Димана сшитая.

– От самого Юдашкина может… главное, что не от чертей, – Дима посмотрел на ноги и, усмехнувшись, отметил: – Оказывается, не только в аду обувь в дефиците, но там хоть белые тапочки одноразовые выдали, а здесь босиком придётся…

Однако время пришло. Железная дверь ждала его. Он подошёл к ней, перекрестился, крепкой, жилистой рукой открыл, уверенно шагнул вперёд…

Кошмар от Тоньки, или Игра в шесть пальцев…

Игрушки, конечно же, были разбросаны, железная дорога не выключена, и зелёный паровозик бесцельно таскал за собой состав из пяти вагончиков. Его любимая книжка с милым Незнайкой лежала на незаправленной кровати и своими старенькими зачитанными страницами призывно звала к себе, в мир детства, мир Солнечного и Цветочного городов с малышами и малышками, звала с собой на Луну, звала в мир светлого беззаботного счастья. Неуловимо запахло вкусными мамиными пирожками. Из кухни донёсся тихий мелодичный голос, самый ласковый и нежный голос на планете, мама пела. Она часто пела на кухне, создавая во всём доме тёплый, чистый уют, и глаза её в это время буквально заполняли их маленькую кухоньку лучистым светом. Папа где-то на балконе мастерил турник и кольца. А эта детская комната ждала его, словно не было позади десятка тысяч дней и ночей; словно не было усталых морщинок в уголках глаз; борцовской походки с мягкой медвежьей поступью; тренировок, боёв и схваток на борцовских коврах и вне их; суеты, водки и женщин; библиотек и тысяч книг; побед и поражений; славных успехов и обидных неудач; ценных находок и непоправимых ошибок и потерь; словно не было тысячи километров дорог и путей, которые пришлось пройти по шероховатому приплюснутому шарику, наречённому планетой Земля. Он не успел в полной мере насытиться ностальгией по ушедшему детству, пусть и иллюзорному. Но и эти короткие мгновения стали для него настоящим счастьем, однако недолгим…

Мамин голос внезапно смолк, неслышно стало и возни папы, запах пирожков пропал, зелёный паровозик с пятью вагончиками остановился…

Чёрное пианино молчало…

И пришло к Диме холодное осознание, что ждали его здесь, в этой комнате, не этот зелёный паровозик, не Носов со своим забавным Незнайкой, и мамы с папой здесь нет…

Чёрное пианино ждало его…

В тот год, когда это чёрное изваяние по велению бабки Джильды, появилось в его комнате, стал роковым и самым мрачным в жизни мальчика Димочки. Гроб на колёсиках с первых мгновений своего появления напряг пацанчика, не давая ему ни на минуту расслабиться, загоняя длинными ночами под душное одеяло. В тот год он играл, читал книги, делал уроки в своей комнате в постоянном ожидании тихого, немого, холодного ужаса. Восьмой год жизни он бы с радостью и облегчением вычеркнул из книги своего бытия. Но книга писалась не им, и единственной его защитой в то время было одеялко, натянутое и поджатое со всех сторон слабыми детскими ручонками. Кошмар ушёл вместе с пианино, когда отец, наконец, понял его несостоятельность как музыканта, и со словами: «Мне жаль, сынок, что ты никогда не исполнишь «Лунную сонату», подарил пианино соседнему детскому саду. За год монотонной, изнуряющей дрессировки под руководством бабки Джильды он всё-таки сумел осилить две музыкальные композиции: «Чижик-пыжик» и «Собачий вальс». К концу года «маэстро» Димулька исполнял их почти без ошибок, исполнял одним пальцем – самым длинным, средним.

Первопричиной же этого детского кошмара стала двенадцатилетняя Тонька из пятой квартиры. Она была просто помешана на ужастиках и страшилках. Каждый день, а точнее вечер, она, словно крысолов с волшебной дудочкой из сказки, собирала вокруг себя всё мелкое население двора. Девочка садилась в центре и тихим таинственно-зловещим голосом ведала очередную кровавую с духом мертвечины историю про маму-людоедку, про каннибальскую мясорубку, про «отдай моё сердце», про чёрный-пречёрный дом, в котором стоит чёрный-пречёрный… Все истории леденили душу, заставляя учащённо биться детские сердца. Когда наступало время