Тиллинхэст - Клэр Кейвенаг

Вот и всё. Всё готово. Ему нужно было только зажечь спичку, поджечь бутылку, бросить её, и всё будет кончено. Вся эта печальная сага, вот так. Тиллинхэст поставил бутылку на плоскую поверхность перил и засунул руку в карман брюк за спичками. Он боялся, что не сможет ими воспользоваться, боялся, что его руки будут дрожать, но он чувствовал себя устойчиво. Он открыл коробок и выбрал спичку. Маленькая белая головка коснулась чиркающей полоски на боку коробка. Осталось только движение запястья. Всего мгновение. Почти даже не действие. Тиллинхэст вдохнул через нос, в основном топливо, но немного мягкой, растительной влажности. Он чувствовал потенциал движения в своей руке. Пружина была заведена, энергия накоплена, энергия в его руке, в головке спички, в лужах бензина на полу и летучих парах в воздухе. Больше никаких действий не требовалось. Ему нужно было просто отпустить. Это было так же легко, как всё остальное.

Глава двадцать восьмая

Сара бежала на юг от дома, босиком, перепрыгивая через каменную стену, окаймляющую сад, и входя в прохладную темноту леса. Она бежала до изнеможения, затем рухнула на листовой перегной. Она пролежала там неподвижно три дня.

Сначала её удерживали на месте изнеможение и смятение. Она лежала на спине, глядя в небо. Подлесок, а затем, выше, стволы более крупных деревьев обрамляли её зрение. Над ней был полог, плотная масса голых ветвей в середине зимы, и когда дул ветер, она смотрела, как они движутся на фоне неба. Её тело ужасно болело. Отголоски бега, казалось, эхом отдавались в её скелете, шок от ударов оставлял синяки на том, что выстилало суставы между костями. Все эти места соединений внутри неё, от пальцев ног до лодыжек, до таза, до позвоночника, все её рёбра, плечи и локти, руки и пальцы, челюсть и зубы, и место, где шея соединялась с черепом, — все они звенели от толчков её беговых шагов и отдавались болью. Она не могла отдышаться, слюна была густой, в задней части горла стоял металлический привкус. Мышцы живота болели и спазмировали.

Долгое время было место только для этого. И когда боль начала отступать, появилось воспоминание о подвале. Сначала оно было как яркий свет: она просто не могла смотреть на него. С этим чувством не было связано даже никакой эмоции. Она не боялась, не испытывала отвращения или вины; это была просто скользкая поверхность, с которой её внимание, взгляд её внутреннего ока, неизбежно соскальзывал.

Сара чувствовала себя покинутой — как она могла оказаться так далеко, не только от своей отправной точки, но и от всего, что имело для неё какой-либо смысл? Она была странно спокойна, и это она приписывала двум вещам: крайней усталости и ощущению глубокого и искреннего удивления, настолько сильного, что оно стирало все остальные чувства. Когда в последний раз она чувствовала настоящее понимание или контроль над своей ситуацией, над окружающим миром? Когда всё это начало меняться?

Она думала о своём последнем дне в Лондоне. Она не знала, что он будет последним, хотя уже планировала отъезд. Она собиралась искать Лину, своего отца, что угодно; любую оставшуюся связь с миром, с другими людьми. Она ходила в город покупать вещи для поездки: большой жёлтый рюкзак, походные ботинки, красный плащ. Она была на верхней палубе автобуса, ехавшего домой сквозь субботний дневной трафик, который полз. Шли дорожные работы, и в конце концов автобус, казалось, застрял, проезжая несколько ярдов за раз, а затем останавливаясь на минуты. Сара прислонилась головой к стеклу и посмотрела вниз на улицу. Перед ней она видела двух сборщиков пожертвований в зелёных фартуках. Они пытались остановить прохожих, поднимая руки, наклоняя головы в мольбе. Одна, немного дальше, была женщиной, а ближе к Саре — мужчиной. Она смотрела на мужчину. То, как он двигался к людям, ссутуливая плечи, улыбаясь им в лицо. Или же отступая, выпрямляясь во весь рост, поднимая руки в приветствии. Люди не хотели останавливаться — вокруг него был своего рода пузырь, где никто не шёл; все огибали его, чтобы сохранить безопасную дистанцию. Автобус продвинулся ещё на несколько ярдов, и мужчина поднял голову. Он был высоким, широкоплечим. Под фартуком на нём был костюм, у него были светлые волосы. На нём были очки, которые отражали свет — она не могла видеть, на что он смотрит. Саре захотелось прикоснуться к нему. Свет изменился, и Сара увидела глаза мужчины; она увидела, что он смотрит на неё. Ей казалось, что она не контролирует себя, когда она открыла рот и прижала язык к окну автобуса. Она не знала, что сделает это, и позже она с изумлением, почти со страхом, оглядывалась на это воспоминание. Внизу рот мужчины открылся, тёмный кружок. Затем автобус уехал.

Когда она вернулась домой в тот день, она всё ещё была в оцепенении. Её зрение работало не так, как обычно; в окружающем мире было что-то плоское и ложное. Когда она подошла к входной двери своего дома, журналист Райан Янг стоял на пороге, его палец был на кнопке звонка её квартиры — она слышала его гудение.

Он повернулся при её приближении и, возможно, сказал ей что-то, но она не могла вспомнить наверняка, потому что странное чувство — гул или ощущение, что её кровь стала густой и комковатой, будто она собирается вырасти и вырваться из своей кожи, — вернулось. Её пульс, казалось, звенел в ушах. Она поднялась по ступенькам, чтобы встать рядом с ним, и уронила свои покупки к ногам.

Он, должно быть, говорил, думала она сейчас. Он, должно быть, кричал. Она помнила, что он размахивал руками, что его тело наклонялось к ней, как навес, что он накроет её, если она не сделает что-то. У двери был маленький выступ, и на выступе стояла пустая молочная бутылка для сбора. Сара взяла её в руку и её широким плоским