Тиллинхэст - Клэр Кейвенаг

Он замолчал. Был ещё один, которого он мог вспомнить.

Также на территории, на семейном участке Тиллинхэста, к юго-западу от дома, похоронен Джордж Браун, отец Лины Браун. Его тело лежит под надгробием, носящим моё собственное имя. Он был убит в доме 28 ноября 1892 года. Он был моей первой жертвой.

Это было всё, что он мог им сказать. Тиллинхэст подписал и поставил дату на документе, сложил его втрое и вложил в конверт, который надписал адвокату. Он наклеил марку и положил письмо поверх уже запечатанной поправки к завещанию.

Теперь время закончить признание. Оставалось совсем немного.

Здоровье Джона Конвея быстро ухудшалось после эксгумаций. Когда он больше не мог скрывать это, он наконец раскрыл мне природу своей проблемы: он страдал от того, что мы тогда называли скоротечной чахоткой, и в течение нескольких недель он умер. За ним в последние дни ухаживала его экономка, добрая женщина с большой привязанностью к нему, которая переехала в комнаты над приёмной, чтобы присматривать за ним. К тому времени его родители умерли, а его единственная сестра переехала в Европу. Связаться с ней оказалось трудно.

Я навещал его ежедневно и, как и экономка, переехал бы, если бы он позволил. Но Конвей был гордым человеком, и я мог сказать, что мои визиты, хотя и желанные, утомляли его, и что он предпочитал страдать в одиночестве. Экономка знала, что Конвей назначил меня своим душеприказчиком и поручил мне организацию, и поэтому она пришла в мой дом и разбудила меня немного после четырёх часов утра в день его смерти.

Когда Конвей попросил меня защитить его тело от эксгумации, я счёл это пустыми разговорами, но во время его болезни, понимая, что им овладело, я разработал план, как выполнить его последнюю волю.

Я отослал женщину в её собственный дом — указание, которое она приняла с видимым облегчением и усталостью — и пошёл в приёмную пешком. Когда я прибыл, я открыл все окна на первом этаже, который полностью занимала консультационная комната Конвея, и поднялся по лестнице. Конвей лежал в своей кровати, простыня натянута на лицо. Горела свеча, и при её свете я открыл его, чтобы посмотреть на него. Лицо моего друга сильно изменилось в последней стадии болезни. Бледность смерти мало отличалась от того, как он выглядел, когда я видел его живым в последний раз. Кожа была натянута на его чертах, так что я мог видеть очертания черепа.

Я принёс воды из насоса сзади, раздел Конвея и омыл его. Я одел его в чистую одежду и использовал бечёвку, чтобы закрыть его челюсть. Я взял монеты из кошелька, чтобы закрыть ему глаза. Глупо, как это казалось, я молился над ним.

Затем, используя дрова и растопку, которые он хранил для отопления, я соорудил своего рода погребальный костёр вокруг кровати Конвея. Используя испачканные простыни, которые я снял, как фитиль, и ламповое масло в качестве топлива, я поджёг костёр.

Я отступил в лес за приёмной, достаточно далеко, чтобы, как я полагал, меня не заметили, достаточно близко, чтобы наблюдать за развитием пожара. Деревянное здание сгорело быстро. В конце концов люди пришли тушить пожар, но я узнал позже, что я преуспел. Верхний этаж обрушился, когда пожар бушевал, и в итоге останки Конвея не удалось найти.

Моя болезнь тоже ухудшалась. Периоды боли в спине становились всё чаще, продолжительнее и интенсивнее. Я потерял всякий интерес к еде, и то, что я ел, я снова извергал. Я сильно похудел. Моя кожа стала серой. Свет болел глазам. Я потерял чувство времени, спал и просыпался в странные промежутки. Я верил, что умираю, и меня это не особо беспокоило.

Мой инстинкт здесь — написать что-то вроде: я потерял всё. Это было бы недалеко от истины: все члены моей семьи ушли от меня или умерли, мой единственный настоящий друг умер. Я знал стоимость дома и церкви, и хотя она была очень мала, её было достаточно, чтобы уехать на запад, в более тёплый, более сухой климат, и достаточно, чтобы купить мне несколько месяцев выживания, пока я думал, чем заняться. Я перестал носить свою священническую одежду. Мою веру, моё призвание, каким бы слабым оно всегда было, я тоже считал потерянным.

Когда я был совсем ребёнком, всё казалось таким простым. Я понимал вращение мира и знал своё место в нём. Это не значит, что я находил всё, что испытывал, приятным или даже понятным. Но я доверял ходу вещей. Я считал себя хорошим, или, по крайней мере, я думал, что знаю, как им быть. Я не был невосприимчив к мелким жестокостям детства, но я хотел добра, и ошибался из-за небрежности гораздо чаще, чем из-за злого умысла.

Но у меня было впечатление, что история моей жизни была постепенной потерей комфорта и понимания. От той драки в школьном дворе до смерти родителей, до судьбы церкви, до встречи с Линой. А затем эксгумации, надпись, которую я увидел на надгробии, и которую в то время, о котором я рассказываю, я всё ещё пытался выкинуть из головы, — все эти вещи сильно поколебали мои ранние убеждения. Я думал, что мир разворачивается так, как должно, я думал, что мои родители благочестивы и мудры, я думал, что я добродетелен и рассудителен. Ничто из этого больше не казалось таким уж определённым. Кое-что казалось невозможным.

Мой отец иногда проповедовал о том, как можно читать книгу Божьего творения. Теперь мне часто казалось, что книга написана на языке, которого я не понимаю. Хуже того, я иногда боялся, что страницы книги пусты.