Палатка - Килан Патрик Берк

- Майк.

Ему было непросто разжечь в себе злость. Всю жизнь он избегал конфронтации, потому что никогда не был к ней приспособлен. Потребовалось почти что признание жены в ненависти к нему, чтобы он вообще узнал, что способен на такую ярость - и даже тогда она родилась из страха быть отвергнутым, брошенным, снова оказаться в одиночестве. Но теперь он замечает, что злость быстро уходит - из-за того, что бы она там ни увидела. А когда он вспоминает, где они и что делают, стыд обжигает щеки. Господи Иисусе, Майк, - думает он. - Твой сын...

- Что там? - спрашивает он, приближаясь и следя за ее взглядом.

- Там, - говорит она, показывая на что-то меж деревьев. Ее собственная злость исчезла, сменившись хрупкой надеждой. - Видишь?

Мгновение он не видит ничего, и сердце его падает, но потом... вот оно - мягкое янтарное свечение, подмигивающее им сквозь частокол деревьев откуда-то издалека. Оно напоминает огонек корабля или бакена на темных волнах моря.

- Это он? - спрашивает Эмма, хотя знать наверняка невозможно.

- Сейчас узнаем, - говорит он и протягивает ей руку.

Она смотрит на нее мгновение, затем поднимает взгляд, встречаясь с его глазами - их лица в лунном свете белые как мел. В ее взгляде нет извинений, но нет и злости - только принятие, пусть временное, перемирия ради высшей цели. Затем она берет его за руку - ее кожа холодна, - и они направляют фонарики вперед и ныряют в лес.‌

В глубине леса земля снова начинает идти на подъем - это плохо. Это говорит Майку, что они уходят еще дальше в сторону (какого черта, в какую сторону), поднимаясь на холм, отбрасывающий лунную тень, вместо того чтобы спускаться в долину, где больше шансов найти кемпинг. Но сейчас это неважно, потому что там есть свет - первый свет, который они видят с тех пор, как заблудились. В лучшем случае это Коди - проявил больше здравомыслия, чем его родители, и остался на месте вместо того, чтобы бесцельно бродить по огромному лесу в их поисках. Если же нет - Майк знает, что его сердце в этом случае разобьется, а Эмму будет не утешить, но это может быть хижина, и тогда они смогут вызвать помощь и покончить с этим кошмаром. И хотя он не хочет думать о спасательных вертолетах и поисковых отрядах, а также о чудовищной возможности никогда не найти их сына (особенно учитывая, что он и Эмма навсегда запомнят то, чем занимались, когда должны были искать его), он хочет еще меньше - бесконечно блуждать по этому лесу в ожидании, пока замерзнут или умрут с голоду. К нему возвращаются слова жены: Я до сих пор не могу поверить, что в наше время вообще можно заблудиться. Конечно, такое возможно - и случается постоянно, - но он не думал, что это возможно здесь, на участке леса меньше чем в часе от их дома. За границей - может быть, там все чужое, но не здесь, не там, откуда, взберись он повыше, наверное, даже виден силуэт Колумбуса.

Но все, что он видел последние три часа, и все, что, он боится, увидит снова, - это бесконечные деревья.

- Ты как, в порядке? - спрашивает он жену, и она поворачивает к нему лицо - оно едва освещено дрожащим лучом ее фонарика.

- Нет, - отвечает она.

Им холодно, они несчастны и не в своей тарелке, напряжение между ними далеко не исчезло - оно лишь замерло на время. Та ссора и взбесила его, и лишила сил - как ледяная вода, вылитая на горящего человека, - оставив онемевшим, и теперь он вкладывает все, что у него осталось, в тот маленький огонек. Это может быть фонарь - его сына или охотничий фонарик, свеча в окне приветливого дома или обитаемого кордона... пока невозможно сказать. Но то, что он символизирует - это обещание убежища, пусть временного, и поэтому они скользят и напрягаются, карабкаясь по каменистому, скользкому склону, ободренные его неуклонным свечением.

Проходит почти сорок минут, прежде чем склон становится не таким крутым и они оказываются на поляне. Там они останавливаются, вымотанные до предела. Майк сгибается, упираясь руками в колени, сердце колотится так сильно, что, должно быть, прорывает себе путь наружу из грудной клетки, пока Эмма оглядывается по сторонам.

- Коди? - говорит она тихо, будто боится кого-то потревожить.

Окруженная корявыми древними дубами, поляна имеет в поперечнике футов сорок - не больше пятидесяти; пол устлан тем же лесным мусором, с которым они сражались всю ночь: кривым кустарником, сломанными ветками, сучьями и мертвыми листьями, но там и сям видны голые участки земли и то, что выглядит как россыпь небольших темных валунов. Это ничем не примечательное место, в остальном разочаровывающее Майка, если бы не палатка, приземисто стоящая на одном из таких участков. Отдышавшись, он выпрямляется - болят колени, спина, ступни, - но не двигается. Эмма стоит в паре футов от него, глядя на палатку, и тоже не шевелится, и хотя она не произносит ни слова, он знает, что заставило ее замереть, - он видит это так же ясно, как и она.

Палатка не похожа ни на одну из тех, что он видел раньше, и все же чем-то напоминает ему его собственную. Возможно, своим темно-желтым оттенком или куполообразной формой, но на этом сходство с его неразумной покупкой заканчивается. Чем дольше он на нее смотрит, тем лучше начинает относиться к своим сомнительным навыкам туриста, потому что тот, кто ставил эту палатку, попросту не знал, что каркасные дуги обычно располагаются внутри. Впрочем, и сами дуги мало походили на традиционные. Темно-коричневые, похожие на узловатые веревки, они изгибались вниз от арочного, такого же узловатого гребня, напоминающего хребет, что тянулся по верху палатки, - и похоже, они сделаны из гибких прутьев или веток. И Майк задается вопросом: может быть, он видит не работу дилетанта, а творение настоящего следопыта - человека, который, возможно, потеряв свою палатку из-за непогоды, проявил находчивость и смастерил грубое укрытие из подручных материалов. Крыша и стенки палатки, похоже, сделаны из плотной пергаментной кожи или подобного материала, достаточно тонкого, чтобы маленький огонек внутри был виден снаружи. Нет ни колышков, ни оттяжек, и что еще страннее - он не видит входа,