Записки Савелия Иванова - Александр Науменко

На почте для меня письмецо. Да не простое, а заграничное. Бумага плотная, конверт жёлтоватый, на нём какие-то заморские знаки и печать с пальмой. Почтмейстер сам, вручая, сказал:

— Гляди, Савелий, письмо из самого заморья! Откуда, чёрт его знает, но вроде как «Бразиль».

Я сперва подумал, что шутит. Какая ещё Бразиль? Мы тут из уезда-то редко выходим, а тут вдруг такое. Но, приглядевшись, вижу: и впрямь написано по-нашему:

«От двоюродного брата твоего, Ефима Иванова».

А ведь я считал Ефима давно покойником. Он лет сорок назад ушёл на заработки в Одессу, оттуда, будто бы к морю, и след его простыл.

Я письмо домой принёс, весь в волнении. Барин увидел, говорит:

— Что это у тебя, Савелий? Письмо? От кого ж?

— От старшего брата, Григорий Порфирьевич… из Бразилии.

— Из Бразилии?! — аж очки поправил барин. — Это где ж она, такая?

Барыня, услыхав, тоже подошла, зашептала:

— Господи, Савелий, да ты у нас почти как человек международный!

Я поклонился, говорю:

— Для меня это также неожиданность, сударыня.

Барин приказал:

— Ну-ка, прочти вслух. Интересно послушать, как живут там, где пальмы да обезьяны.

Письмо было длинное, писано неровно, но разборчиво. Я прочитал.

«Братец Савелий!

Пишет тебе Ефим Иванов, которого, быть может, и не помнишь уже.

Слава Богу, жив и здоров. Живу теперь в стране, называемой Бразилия, под самим солнцем, где трава растёт круглый год, а фрукты с веток падают сами. Земля тут красная, как кирпич, а небо всё время голубое, будто вымытое.

Народ разный. Есть чёрные, как черти, есть рыжие, все добродушные.

Хлеб тут не наш, а из маиса, но сытный. Рыба, огромная, по пуду каждая.

Я теперь человек зажиточный, имею лавку, торгую кофеем и сахаром.

Денег, не жалуюсь.

Пишу тебе, брат, чтоб позвать к себе.

Приезжай! Здесь место широкое, работы много, люди трудолюбивых уважают.

Если захочешь, подыщу тебе невесту. У нас тут есть добрые женщины, хоть и смуглые, но сердцем горячие.

Жизнь лёгкая, солнце, море, и никаких податей.

Приезжай, Савелий!

Твой брат Ефим».

Я дочитал, перекрестился.

Барыня вздохнула.

— Вот ведь чудеса-то! Смуглые женщины, солнце, рыба по пуду… неужели и вправду всё так?

Барин в задумчивости постучал трубкой о камин.

— Хм… Бразилия… Слыхал, что это где-то за океаном, ближе к Америке.

Потом строго на меня глянул.

— А ты что ж, Савелий, не собираешься ли туда?

Я опешил.

— Как же я, барин, поеду? Я ж, кроме лошади вашей, ничего не водил. А тут, океан, корабли, акулы.

Барыня оживилась.

— А может, и впрямь поезжай! Вдруг разбогатеешь, вернёшься, дом купишь, жену привезёшь, смуглую…

Павлуша расхохотался.

— Представляю! Савелий Иванов, бразильский богач! В шляпе из пальмовых листьев, с невестой Чёрной!

Я покраснел, но виду не подал.

Барин же вдруг посуровел.

— Всё шутки шутками, а без тебя, Савелий, дом наш пропадёт. Кто чай подаст, кто лошадей присмотрит, кто порядок наведёт?

Я поклонился.

— Не беспокойтесь, Григорий Порфирьевич. Меня с места не сдвинешь.

Однако ночь ту я не спал. Письмо лежало на столе, свеча догорела, а я всё смотрел на те кривые строки.

Думаю:

«Вот ведь судьба… Один брат, по белу свету, другой, в одном дворе всю жизнь. Ему, солнце, море, торговля, а мне, метель, снег и самовар».

В воображении рисуется: море синее, птицы большие, как паруса, пальмы шумят, народ в белом ходит, и я сижу, греюсь под солнцем, кофе пью. Красота!

Но потом думаю:

«А где же тут наша берёза, снег, звон колокольный? Где фырканье лошадей поутру, где барская лестница, что сам скоблю? И кто мне скажет слово по-русски?»

Нет, не то. Душа к тому не привыкнет.

Утром я снова показался барину.

Он сидит за чаем, спрашивает:

— Ну, Савелий, обдумал? Ехать будешь?

— Нет, барин, — отвечаю, — не поеду.

— Почему же? Там ведь, может, счастье ждёт.

— А может, и нет, — говорю. — Уж я к своей бедности привычный. Зато тут я нужен. А там, кто я им? Старик без языка.

Барыня ахнула.

— Вот ты какой верный человек, Савелий! Даже тронуло.

Павлуша смеётся.

— Не верность, матушка, а лень! По морю плавать страшно.

Барин хмыкнул, но на лице у него мелькнула улыбка.

— Что ж, Савелий, скажу тебе, правильно делаешь. Русскому человеку в заморских краях скучно. У нас, может, снег да метель, зато сердце тёплое.

Прошло несколько дней. Я письмо аккуратно сложил, в мешочек положил, под иконы спрятал. Иногда по вечерам достаю, перечитываю. И всякий раз странное чувство, вроде рад за брата, а всё же жалко, далеко он, чужой стал.

Однажды Павлуша спросил:

— А что, Савелий, если б я тебе билет купил, поехал бы?

— Не поехал бы, — отвечаю. — На чужбине я как рыба без воды.

— А если б смуглая невеста там тебя ждала?

— А я, ваше благородие, к нашим бабам привык, куда уж заморских!

Павлуша расхохотался, а барин, откинувшись в кресле, сказал тихо:

— Вот ведь сила привычки… Но, может, именно она и есть корень верности.

А через полгода я получил ещё одну бумагу, от брата снова.

Пишет:

«Ты, Савелий, не бойся, я не сержусь, что не едешь. Если не ты, то хоть письмо пиши, чтоб знал, как живут на Родине.

А я всё равно о тебе молюсь. Только, если будет возможность, пришли мне горсти родной земли. В Бразилии песок жёлтый, а я хочу чернозёму из России».

Я прочитал, и сердце кольнуло.

Взял щепоть земли у крыльца, завязал в тряпицу и отправил. Пусть там, под их солнцем, хоть немного нашей России лежит.

Иногда, глядя на огонь в камине, я думаю:

«Бывает так, что счастье зовёт издалека, машет рукой, а ты стоишь, не идёшь. И вроде жаль, а всё же правильно. Потому что корень, он не растёт на