Записки Савелия Иванова - Александр Науменко

И всякий раз, когда метель за окном завоет, мне кажется, будто и брат мой там, за морем, слышит этот вой, и сердце у него щемит, так же, как у меня.

Так и живём. Он, под пальмой, я, под родным небом. Но, пожалуй, в тепле души мы не расходимся.

Фотография души.

Случилось это году этак в пятьдесят девятом, весной, когда дороги подсохли, да народ ещё не разошёлся по дачам и именьям. В наш уездный городишко, где и куры по улицам чинно ходят, будто чиновники на службе, вдруг заявился некий господин с загадочным занятием. Объявился он с плакатом, на коем крупно было выведено:

«Фотография души. Мгновенное изображение при помощи солнечного света. Без красок, но с полным сходством».

Вот уж чего-чего, а такого у нас ещё не бывало. Народ, конечно, зашевелился, бабы ахают, мужики усмехаются, молодёжь волнуется. А Павлуша, сын барина, так и вовсе в восторге.

— Это, — говорит, — новейшее изобретение! В Петербурге вся знать фотографируется. Даже сам государь дозволил себя снять.

Я, признаться, сперва подумал, что шутка. Ну что ж это за такое чудо, чтоб светом писать? А потом слышу, мастер светописи, господин Пирожков, арендует комнату на базарной площади, занавесил её чёрной тканью, поставил какой-то ящик на трёх ножках, и пошло дело.

Первым, конечно, решился Павлуша. Приказал мне достать его парадный мундир. Тот самый, что он купил на ярмарке у военного отставника, хотя и не служил нигде, кроме стола обеденного. Пригладил волосы, усики накрутил, и говорит:

— Савелий, подай мне лорнет. Душу, мол, надо снять достойно.

Пошли мы туда, в эту тёмную комнату, где мастер крутит своё стекло и приказывает:

— Сидеть неподвижно! Не моргать! И думать о возвышенном, чтобы душа вышла на лицо!

Павлуша застыл, как икона. Глаза у него округлились, губы вытянул, будто готовится на приём к самому губернатору.

А я стою сбоку, думаю:

«Вот до чего техника дошла. Теперь и душу измеряют по выражению лица».

На другой день туда уже барышни потянулись. Марья Васильевна и Агафья Семёновна, обе в новых шляпках с перьями, в платьях, что едва ли не с последнего номера модного журнала. Заказали себе «портрет в задумчивости».

Стоят перед ящиком, щеки надули, глаза вверх закатили, будто сейчас стихотворение родится. Мастер им говорит:

— Прелестно, дамы! Так и видно, что душа ваша летает в облаках!

А я думаю:

«Уж не там ли она окончательно потерялась?»

Барышни после велели отпечатать по три карточки. Одну для себя, одну для подружек и одну для «будущего супруга», который, как они говорят, непременно явится, как только увидит их «светоподобие».

Барыня же наша сперва притворялась равнодушной, дескать, пустое занятие. Но как только увидела, как Павлуша всем хвалится своей карточкой, тут же велела и себя «осветить».

— Только, — говорит, — пусть мастер снимет меня с достоинством, чтоб видно было, что я женщина благородная, но не кичливая.

Сделали ей снимок в кружевном чепце, с книгой в руках, будто она чтение любит. А книга-то та самая, где рецепты варенья.

Когда снимок принесли, барыня так расчувствовалась, что велела повесить свой портрет в гостиной, прямо над фортепьяно.

— Пусть гости видят, — говорит, — какая у нас в доме благородная простота.

Барин, поглядев на изображение, усмехнулся.

— Природа уж, Пелагея Ивановна, постаралась, не перебьёшь.

А я подумал:

«Вот ведь люди. Иконы в доме по углам, а себя, в самый центр».

Через неделю весь город фотографировался. Кто с лошадью, кто с самоваром, кто с курицей. Каждый хотел, чтобы душа его не пропала без следа.

Даже поп Иларион, как я слышал, тот, что всегда говорил «всё суть суета», пришёл тайком, да попросил мастера «не снимать бородавку на щеке».

— Душу, — говорит, — покажите, а излишнее уберите.

А уж купцы-то наши! Один пожелал, чтоб сняли его с деньгами на столе, для потомства. Другой велел стоять на фоне собственных бочек с мёдом.

— Пусть видят, — говорит, — что я человек состоятельный и душа у меня не нищая.

Вечерами у мастера выстраивалась очередь. Молодёжь толпилась у дверей, спорила, кто вышел красивее.

Марья Васильевна показывала всем свой снимок и шептала:

— Видите, как взгляд? Прямо как у княгини.

А Павлуша, не отставая, гордо отвечал:

— А у меня, мужественный, государственный.

Я стоял в сторонке, слушал да дивился: никогда ещё люди не смотрели на себя так жадно. Будто не жили, пока не увидели своего отражения.

Мастер же, обогатившись на этом любопытстве, уехал дальше, в другой город. А в нашем остались карточки. Теперь всякая гостиная заставлена ими. Здесь барыня «в простоте», там барышни «в мечтательности», в углу, Павлуша «в раздумье о судьбах отечества».

А я вот думаю: раньше человек, прежде чем взглянуть на свою душу, шел в церковь, к иконе, молился, чтоб сердце стало светлее. А теперь, садится перед чёрной коробкой, надеется, что стекло покажет, кто он есть.

Да только стекло, оно ведь всё одно, бездушное. Оно покажет лицо, но не мысли.

Покажет ус, но не совесть.

Вон барыня теперь всем гостям свой портрет показывает, а как кухарка попросила новую юбку, так и рассердилась.

— Нечего тут просить!

И я подумал:

«Душа-то на снимке получилась мягкая, а в жизни жёсткая».

Вот так и живём. Теперь всякий, кто имеет карточку, считает себя важным. Говорят, мол, потомки будут знать, какие мы были. А я думаю: знать, не труд, а понять, вот дело.

Понять бы им, что душа не на стекле отпечатывается, а в делах человеческих.

Фотографию можно повесить на стену, а доброту, только в сердце.

А всё ж дивное время настало. Раньше люди боялись, как бы душу не потерять. А нынче, как бы не выйти на снимке неудачно.

Вечер с духом.

В тот вечер, признаться, и сам я не знал, куда мне глаза девать. Служу, значит, у батюшки Щелкунова уж двадцатый год, и всякого навидался, но такого балагана, ни разу. Молодой барин, сын его, Павлуша, то есть Павел Григорьевич, пригласил к себе приятеля, студентика, тоже