Записки Савелия Иванова - Александр Науменко

слушаю да молчу. Барин жалуется, барыня экономит, а Павлуша сияет, будто его на службу в рай назначили.

День свадьбы выдался ясный, с утренним звоном и запахом талого снега. В церкви народу, как на ярмарке. Все родственники, соседи, чиновники, даже отец Филарет пришёл в новом облачении, золотом переливается.

Невеста стояла смирно, как свечка, в белом платье с голубым поясом, фата тонкая, будто дым над головой. Павлуша рядом, щеки румяные, губы дрожат, глаза то на священника, то на Ксению.

Когда венчали, Ксения не плакала, а только голову опустила, как будто знала, что не праздник это, а начало службы. Только другой, женской, без выходных.

После венчания все повалили домой, где стол накрыт в зале, скатерть белая, свечи, запах жаркого, а за пианино, двоюродная сестрица из губернии, играет мазурку, будто клавиши ей в наследство достались.

Барыня суетится, велит всем садиться, улыбается, но видно, считает каждое блюдо.

— Подайте щи рыбные, но не переливайте! — шепчет мне. — Пусть видят, что у нас вкус, а не расточительство.

Барин сидит во главе стола, лицо у него важное, но глаза косо смотрят на бутылки.

— Сколько стоит этот херес? — спрашивает он шёпотом.

— Полтора рубля, ваше благородие.

— Много! Надо было взять рижское, дешевле.

А гости довольны. Едят, пьют, смеются. Отец невесты, Аркадий Петрович, после третьей рюмки пустился в воспоминания о службе:

— Когда я заседал в уезде… — и дальше длинно, с примерами.

Мать Ксении всё время поправляла дочь:

— Сиди прямо, Ксенюшка! Не торопись с ложкой! Улыбнись гостю, вон тому, в пенсне!

А Павлуша тем временем уже третий бокал шампанского опустошил, да всё смотрит на жену, будто не верит, что уж законно его.

К вечеру пошли танцы. Кто покруче, мазурку, кто попроще, кадриль. Местный исправник запевал, купчиха хихикала, барышни хором визжали. Павлуша пригласил Ксению, та скромно встала, поклонилась, и пошли они, легко, тихо, как будто всю жизнь вместе шагали.

Сбоку стояла тётушка барина, старуха с лицом суровым.

— Всё хорошо, — говорит, — да не верю я этим нежным лицам. Слишком молчит, значит, думает. А думать женщине, вредно.

Я от себя добавил мысленно:

«Молчаливая жена — это, сударыня, редкость и счастье. Берегите, пока не заговорила».

Поздно вечером молодые уехали к себе в комнату. Барыня велела готовить «брачную опочивальню».

— Поставь, Савелий, лампу, да цветы в вазу, да чтоб всё чинно, но без излишеств, — шепчет.

Ну, чинно я поставил, как полагается. Сам, разумеется, ушёл.

А что потом было, я узнал на другой день от горничной Дуняши. Та уж девка языкатая, всё видит, всё знает.

— Ох, Савелий, — говорит, — барыня-то наша вчера невесту прямо до дверей довела, наставляла: «будь терпелива, слушай мужа, и не задавайся». А Павлуша, бедняга, так волновался, что, говорят, даже забыли свечку задуть.

— А как Ксения? — спрашиваю.

— Ксения? Да та спокойна, как всегда. Только утром встала раньше всех, сама чай приготовила и барыне подала. Та даже опешила!

Через день за столом уже сидели как семья. Барин смягчился. Говорил, что «девка серьёзная», барыня хвалилась соседям:

— Наши молодые, пример! Ксения-то такая хозяйственная! Сама кладовку проверила, соль пересчитала.

А я наблюдаю и думаю:

Вот ведь как жизнь устроена. Сначала все про приданое спорят, потом, кто кому чай подал. А счастье-то, поди, не в сундуке и не в счетах, а в том, чтоб молча глядеть друг на друга и не жалеть, что венчались.

Через неделю был у нас семейный обед. Сидят, смеются, вспоминают свадьбу. Аркадий Петрович опять рассказывает про службу, Варвара Тимофеевна жалуется на дороговизну свечей, а Павлуша с Ксенией переглядываются, без слов, но с теплом.

И я понял. Может, у неё приданое и скромное, зато в глазах, мир и терпение.

А барин всё ворчит:

— Эх, молоды, глупы. Счастье своё тратят, как жалованье, без расчёта.

А барыня отвечает:

— Главное, чтобы прилично было.

А я про себя думаю:

«Приличие — это у кого стол серебром блестит. А счастье, у кого чай вдвоём по утрам паром дышит».

Вот так и женился наш Павел Григорьевич.

Без музыки заграничной, без богатства, но с девицей честной, с сердцем добрым.

И если кто спросит, доволен ли я их союзом, скажу просто:

Когда жена с утра мужа встречает улыбкой, а не словами, вот это и есть благословение, без всякого приданого.

Высокое посещение.

Случилось то событие в начале лета, когда липы ещё только собирались цвести, а у нас в городе уже стоял шум и переполох, будто царь собственною персоной собрался пожаловать. Говорили, едет сам губернатор Его Превосходительство, по поручению императорскому, ревизовать город и порядок смотреть.

Как только слух пошёл, все сразу засуетились. В управе бежали, как тараканы под светом. Бумажки перекладывают, печати ставят, двери красят. На базаре с утра весь говор об этом. Одна торговка говорит:

— Слыхала, Марфуша, губернатор будет спрашивать, как живём!

— А мы что? — отвечает другая. — Мы скажем: «Слава Богу, всё хорошо!»

— А если спросит, чего не хватает?

— Так не хватало бы, не живы бы были! — заключает первая, и обе перекрестились.

Я же слушаю и думаю:

«Умный народ! Знает, что правду говорить, себе дороже».

В доме нашем тоже тревога. Барин с утра надел мундир, хоть и в отставке давно, да всё же надеется показаться перед начальством.

— Может, и вспомнят.

Барыня распоряжается:

— Окна мыть, занавески повесить, цветы на подоконники выставить.

Павлуша, теперь уже женатый, ворчит:

— Маменька, к нам ведь губернатор не зайдёт.

— Мало ли, вдруг проезжать будет, — отвечает барыня. — Чтоб не подумал, будто мы люди неслужилые.

Я и окна вымыл, и ступени подмёл, а сам всё думаю:

«Насколько же у них сердце к начальству мягче, чем к ближним».

Накануне приезда, не город, а театр. Улицы песком посыпали, ямы засыпали, даже лавки перед церковью выровняли. На площади вывесили портрет императорский, а под ним, лозунг на картоне:

> «Благодарный город встречает