Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Без Вулфрика… у меня не было ничего.

— Но… это его дом. Как я попаду внутрь?

— Постучи.

И я постучала. Стоя на пороге, костяшки мягко о дерево. Я услышала приближающиеся шаги, оглянулась туда, где стоял мой мастер. Но Вулфрик исчез, растворился в тумане, когда дверь распахнулась.

— Боже правый, дитя, что ты здесь делаешь?

Я подняла взгляд в глаза моложавого мужчины, лет тридцати пяти. Лицо его было доброе, забота светилась в младенчески-голубых глазах. Он был хорош собой — обладал тем же грубоватым обаянием, что мадемуазели, мимо которых мы проходили на улицах, находили столь привлекательным в моём мастере. По правде, он не выглядел злом ни в каком виде.

— Ты здорова? Что случилось, chérie?

Я склонила голову, лицо скрыто за шарфом, голос мой — раненый шёпот.

— Я заблудилась.

— О, бедняжка. Войди, не то простудишься насмерть.

Я сделала, как он велел, приглашённая через порог в его дом, просто так. Он оглядел двор, улицу за ним, нахмурившись на ворота, что считал запертыми. Но, не увидев ни души, ни знака, он быстро затворил дверь, заперев её после. Улыбаясь, он повёл меня по длинному коридору в читальную комнату и там велел мне сесть, садись, прошу. Говоря через плечо, пока разводил огонь в очаге.

— Откуда ты, chérie?

Я ответила тихо, осторожно складывая слово изувеченным ртом:

— Из Лорсона.

Он моргнул. — Я слышал, Лорсон сгорел. Годы назад. Где твои родители?

Я промолчала, качая головой в ответ, пальцы подёргивались на коленях.

— Сирота. О, бедный безродный агнец, тебе негде остановиться? Нет здесь друзей?

Я снова покачала головой. И я подумала, что это игра света, но казалось, блеск пробежал тогда по его глазам. Блеск, что в последующие годы я узнаю слишком хорошо.

— Наша Церковь содержит приют для подкидышей, — сказал он мне. — Одно из первых начинаний, что я возглавил, переехав сюда. Эти ужасные бедствия за рубежом… столько невинных жертв. Я могу поговорить с Сёстрами Веры, коли пожелаешь? Хотела бы ты этого? Места, где жить?

Он улыбнулся, когда я кивнула, голубые глаза заострились, как разбитое стекло.

— Хорошо, хорошо. Может, и ты окажешь мне любезность в свой черёд однажды.

Я лишь глядела, пальцы замерли.

— Не снимешь ли ты свой шарф?

Улыбка его померкла, когда я покачала головой. Но вскоре возобновилась, Бофуа поднялся теперь на ноги. — Ты замёрзла, конечно. Я приготовлю нам горячего питья. Что скажешь насчёт чая, а? Осталось немного, но у меня есть особый запас для хорошеньких заблудших агнцев.

Он выскользнул из комнаты с новой улыбкой, но я услышала, как щёлкнул замок, когда он уходил. Я глянула на окно, снег падал в ночи снаружи, и под защитой замёрзшего вяза я увидела Вулфрика, темнее теней, в которых он стоял. Глаза его были безжалостны, и в разуме я слышала его мысли, звонившие, точно похоронные колокола.

«Божье собственное чудовище».

Бофуа вернулся, чайник на деревянном подносе. Но, вместо того чтобы сесть у огня, он сел рядом со мной на кушетку, протянув мне дымящуюся чашку. Давно забытый запах омыл меня — воспоминания о маме, сидящей за кухонным столом, как мы с Габриэлем и Амели играли в бабки. Но под той приторной волной ностальгии чувства мои уловили другое благоухание, столь же ядовитое. То самое, что старухи в Лорсоне варили роженицам после особенно трудных родов.

Белый мак.

Я глянула тогда на окно, та тень заговорила в моей голове.

«Как я и сказал. Человек скудной веры».

— Ты не можешь пить в этом шарфе.

Я посмотрела на Бофуа, когда он заговорил, улыбка его чуточку слишком широка.

— Идём, избавимся от него, chérie.

Священник потянулся к ткани вокруг моего лица. Но я отстранилась, качая головой.

— Не стыдись. У тебя такие хорошенькие, необычные глаза. Уверен, и остальное в тебе столь же мило. И было бы грубо отказаться от напитка, столь дивного, как этот. Настоящий чай редок в эти ночи.

— Мне холодно, — прошептала я.

Я увидела вспышку досады, быстро скрытую за новой улыбкой. И, отставив свою чашку, Бофуа занялся огнём. Со скоростью Мёртвых я подняла крышку чайника и вылила свой напиток обратно внутрь. Глаза скользнули к той тени за окном.

«Он предпочитает их моложе тебя», — шептали мысли Вулфрика. «Выдёргивает их из приюта для подкидышей, что он создал, увлекая прочь обещаниями светлого будущего. Хоронит их потом на старом кладбище за домом. Один гниёт в его погребе прямо сейчас».

Я вдохнула тогда, уловив слабый смрад смерти, когда Вулфрик надавил.

«Хватит крыс, Селин. Пора тебе начать убивать настоящих паразитов».

— О, ты допила?

Я обернулась и обнаружила père Бофуа снова сидящим рядом со мной.

— Бедное дитя, ты, верно, изнывала от жажды. Ты всё ещё…? — Он потянулся, положив руку нежно на мою. — Боже правый, ты холодна, как могила.

Священник снова улыбался, волчьи зубы и охотничий глаз, ища знаков, что его яд пошёл в дело. Я гадала, скольких он убил. Помнит ли он их имена. Голод бурлил во мне — жажда, никогда по-настоящему не утолённая крысами или кроликами, — и я поймала себя на том, что гадаю, каково зло на вкус. Но всё же я твёрдо решила не принимать его. Отказываясь стать подобной чудовищу, что меня уничтожило.

А потом он положил руку мне на бедро.

Скользя выше.

Между.

Хотя я не видела отражения в зрачках священника, я знала, что он узрел, когда я сдёрнула свой шарф. И вот я была на нём, верхом, зубы вонзились глубоко в его шею. Я была чужда этим ощущениям — прижатие его тела к моему, его кожа под моим ртом, бездонный прилив, когда мои клыки пронзили плоть. Но я пила тогда, ныряя внутрь и глотая его целиком, несясь, тонув, кипя.

Рука его стиснула мою, и он ахнул, содрогаясь. Я поняла, что он наслаждается этим — эйфория Поцелуя овладевала им. Но я не желала, чтобы последние мгновения этого ублюдка были блаженны, и потому я укусила сильнее, кости его скрипели в моей хватке, плоть рвалась в моих зубах. Бофуа тогда взревел, восторг изодран в клочья, пока я терзала его горло, делая больно, больно, точно как он делал больно им.

И в муке, в сладком и святом страхе тот червь умер с криком.

Я подняла рот