Миры Роберта Чамберса - Амброз Гвиннет Бирс

— Не ребячьтесь.

Я вздохнул.

«Ситроен» пересёк площадь Звезды и покатил по авеню маршала Фоша. Не доезжая до Булонского леса, свернул в узкие улочки и через двадцать минут припарковался возле двухэтажного особнячка, белого, с рыжими кирпичными вставками и низенькой чугунной оправой трёх балконов.

— Весьма скромно, — оценил я.

— Придержите язык, — посоветовал «шкаф».

Гостиная пахла мастикой и старыми газетами. Полутьма скрадывала убранство, но предметов, попадавших в скудные полосы солнечного света, хватало, чтобы составить беглое впечатление. Эти массивные кресла, увесистые трюмо, сундуки привезли из куда более просторного дома, где мебели было вольготно. Помещение напоминало перевалочный пункт. Вещи в нём чувствовали себя униженно.

— Дезидериус Окер?

— Живу с этим имечком тридцать лет.

Из сумрака сплелась женщина, маленькая и костлявая. Белоснежные косы ниспадали на плечи, она сутулилась, куталась в шерстяную накидку. Она мёрзла в этой неприветливой обители сквозняков и, я был прав, не до конца привыкла к скромному особняку в переулке. Любопытно, она уже продаёт антиквариат, чтобы содержать дуболомов?

— Спасибо, Максим.

«Шкаф» поклонился и сгинул во мраке. Я покрутил шеей, позволяя женщине себя рассмотреть.

— Не помешало бы прибраться.

— Таким вас и описывали.

— Каким же?

— Наглым. Но я думала, вы старше.

— А я надеялся, вы моложе. С кем, кстати, имею честь? Мадам?….

— Валенте.

— Мадам Валенте, давайте ближе к делу. Меня тошнит.

Она не предложила сесть. Крошечная и усохшая, даже горбясь, она была величавой.

— Пропал мой сын. — Женщина прошлась к камину и сняла с полки фотографию, припудренную пылью.

— Славный пацан, — сказал я.

— Это старый снимок. Даниэлю двадцать семь.

— Так может, это… загулял с девчонками?

— Вот и выясните.

— Я не напрягаюсь бесплатно.

Она озвучила сумму.

— О, — сказал я. — А вдруг не найду его?

— Это цена за время. Найдёте — утрою гонорар.

Похмелья как не бывало.

— Когда вы видели сына в последний раз?

— Двадцатого марта.

— Два месяца назад? Вы обращалась к фликам?

— Не доверяю полиции. И порой Даниэль путешествовал, не ставя меня в известность. Неделю — две. Но так надолго он не исчезал.

— Кем он работает?

— Никем.

— Свободный художник?

— Я бы сказала «лодырь». Вертопрах. Поганая овца. — За весь наш разговор ни единая мышца не дрогнула на бесстрастном лице.

— У вашей семьи есть недоброжелатели?

— Семья тут ни при чём.

— Ваш муж…

— Я вдова. Вы роете не туда.

— А что по поводу его личной жизни? Были подружки?

— Он крутил шашни с одной полячкой. Я говорила с ней, девочка клянётся, что ничего не знает.

Осенённый догадкой, я ухмыльнулся:

— Её тоже принудительно — добровольно привозил к вам Максим?

— Возможно. Но я дам её адрес. Месье Окер, — мадам Валенте провела рукой по обрезку траченной молью тафты, — у моего сына были специфические интересы. Он увлекался сатанизмом.

Я вынул мятую пачку «Голуаз» и прикурил, не спрашивая позволения.

— Он приносил в жертву козлов? Устраивал оргии?

— Мы жили под одной крышей, но Даниэль не делился со мной подробностями досуга. Ему нужны лишь мои деньги. Иногда он приводил в дом приятелей. Они возжигали ароматические свечи и читали гимны на латыни.

— Латынь. — Я высунул язык, гримасничая. — E fructu arbor cognoscitur.

— Дерево узнаётся по плоду, — спокойно перевела клиентка. — Весьма справедливо.

В залежах рухляди шуршало. Мыши грызли сокровища семейки Валенте.

— Могу я взглянуть на его комнату?

— Пожалуйста.

Коридор заставили коробками, увешали батальными полотнами в облупленных рамах. Сценки наполеоновских войн, декорированные паутиной. Любой бы сбежал из этого склепа.

— Налево.

В отличие от гостиной, комнатушка Даниэля Валенте была обставлена по-спартански. Аскетичная кровать, гардероб, стул и книжная полка. На стене аляповатая картинка с Иисусом.

— Не принесёте стакан воды?

— Конечно. — Клиентка заскрипела половицами, удаляясь.

Я раздавил о подошву окурок и пульнул его под кровать. Отворил дверцы гардероба, чихнул и затворил. Проинспектировал корешки книг. Алистер Кроули, Папюс, Густав Майринк на немецком; «Интерпретация „Ключей Соломона“ некоего Гьюдиче»: худосочная брошюра с автографом; внезапно — изученный мной на зубок «Фантомас» Сувестра и Аллена; каббалистика Абрахама Вормсского; биографии Блаватской и алхимика Фурканелли. Я выбрал серый том с золотым тиснением «Легион».

Эпиграф был позаимствован из Священного Писания: «Легион — имя мне, ибо нас много». Я полистал надкусанные жуками — кожеедами страницы и напоролся на гравюру, изображающую трёх громадных хряков, парящих вертикально в невесомости. Художник потрудился выписать каждую щетинку. Кабаны щерили чёрные пасти и пялились глазами, полными тупой злобы. «Гадаринские свиньи» — прочёл я под гравюрой. Помнится — спасибо католической школе и обжигающей задницу указке учителя, — в свиней Иисус пересадил бесов, изгнанных из одержимого. Паслись себе хрюшки и на тебе. Как тут не обозлиться?

Я швырнул книжку на кровать и приблизился к Христу, неуместному в компании оккультистов и демонологов. Снял картину с гвоздя и — вуаля! Изнутри к ней крепился потрёпанный блокнот.

В коридоре заскрипели половицы. Я вернул картину на место, быстро пролистал находку — перечень фамилий, адресов — и, довольно крякнув, отрядил её за пояс штанов.

— Ваша вода.

Я опустошил стакан и заявил самонадеянно:

— Отыщем мы вам сатаниста, мамаша.

Между сопливым Тамплиером и заикающимся тарологом, между заикающимся тарологом и смердящим мочой розенкрейцером я навещал мансарду