Миры Роберта Чамберса - Амброз Гвиннет Бирс

в закопчённом здании у Зимнего цирка, но не застал хозяев дома. Бог любит троицу и я снова шагал в тени клёнов. Париж я знаю как свои пять пальцев, как любое из приключений комиссара Мегрэ, а этот район знаю ещё лучше. По рю Амелот я топал в школу; помню панно с портретом фюрера и лозунгом «Германия и Франция — общий путь на века», и размашистое «Здесь тебя отравят жиды» на витрине колбасной лавки, и «Обслуживаем арийцев» на входе в фотоателье. Немецкие названия улиц казались мне французскими словами, написанными безграмотно.

Спустя двадцать лет я шёл, руки в карманы, раздумывая о Даниэле Валенте. Гьюдиче называл его «Пилигримом».

«Умный парень, перспективный. Но недисциплинированный. В нашем деле главное — терпение. Мы не фокусники и не гонимся за спецэффектами в духе Мельеза[24], а Пилигрим жаждал всего и сразу».

«Чего же он жаждал?»

«Ада. Он искал ад, конечно же».

«Типа врата?»

«Врата, калитку, лазейку».

Стало быть, нашёл? И у ада оказалось женское имя?

Я поднялся по ступенькам, тщетно трезвонил в залатанную дверь мансарды. С нижних этажей тянуло ароматами ужина, напоминая, что дома меня подстерегает антрекот. Не отчаиваясь, я устроился на лестнице и пошелестел купленной в киоске газетой. В прошлый визит сюда я напоролся на даму, замечательную во всех смыслах. Усатая, с коротенькими ножками, искривившимися под весом грузных телес, она учуяла запах курева и выскочила в подъезд. Без предисловий возмутилась:

— Круглые сутки у них дьявольская месса! Круглые сутки!

— У кого, простите?

— У этих, с шестой квартиры! Заведут шарманку и давай! Они называют это «рок-н-роллом».

— Святой Лебуин! — Я перекрестился.

— А песни-то на английском. Чтоб мы не понимали, о чём там. А там богохульства и сквернословия!

— Ну не настолько же…

— Уж поверьте! Вы, я вижу, человек, приличный.

— Весь в папу.

— Вчера в Латинском квартале драка была. Эти, из Сорбонны, хлыщи, вякали на генерала[25]. Так наши парни — патриоты им всыпали! И что вы думаете, месье?

— Что?

— У хлыщей причёски эти — коки! Бачки! Браслетики! Штанишки узенькие! — Она смаковала подробности с омерзением и придыханием. — Вот кто их науськал презирать Родину?

— Элвис?

— Дьявол устами Элвиса.

— А скажите, — сменил я тему, — в мансарде девушка живёт…

— Полячка. — Дама понизила голос. — Я слышала, они все завербованы Кремлём. Она возвращается с рынка в половине седьмого. — Дама подозрительно прищурилась, точно вдруг разглядела на мне красноармейскую будёновку или значок с Мао Цзэдуном. — Вы-то что думаете про Алжир?

— Я думаю, надо провести референдум.

Усатая губа дамы задрожала от негодования. Фыркнув, дама ретировалась и хлопнула дверью. И сегодня не вышла обсудить со мной новомодные молодёжные течения и события в колониях.

Я закурил и пролистал, зевая, новости про голлистов, коммунистов, пужадистов[26] и троцкистов. Меня мало заботила политика, но на шестой странице примостилась колонка о форварде Жюсте Фонтене, недавно вернувшемся из мадридского «Реала» в родной «Реймс».

В шесть двадцать девять внизу раздались шаги.

Подружка Даниэля Валенте была миниатюрной блондинкой с огромными беспокойными глазами. В кудрях — душещипательный букетик полевых цветов, под мышкой корзинка, полная чеснока, башмаки стёрты, платье по-хорошему давно пора пустить на половые тряпки.

— Тереза Туманская?

Я встревожился, что она кинется наутёк, но девчонка, напротив, окаменела.

— Не бойтесь. Я задам вам пару вопросов о Даниэле.

— Вы — от его матери? — Тереза говорила с акцентом, усиливая призвуки. Под левым глазом угадывался мазок почти рассосавшейся гематомы.

— Я из поиска пропавших префектуры полиции.

— Вы лжёте. — Ей потребовалась недюжинная смелость, чтобы выдавить эту фразу.

— Лгу. Простите. Да, мадам Валенте наняла меня.

— Я рассказала ей всё, что знала. — Тереза потупилась, вцепившись побелевшими пальцами в ручку плетёной корзинки.

— Кто вас так? — Я указал на синяк.

— Никто.

— Это её ручная горилла? Максим?

Тереза шмыгнула носом.

— Я не хотела с ним ехать.

— Верите вы или нет, я — не такой, как эта обезьяна.

— И всё равно я не знаю, где Даниэль.

Я чиркнул спичкой и затянулся.

— Пани Туманская, как и когда вы познакомились с Даниэлем?

— Осенью. Он подошёл ко мне в книжной лавке на улице Одеон. Я выбирала открытки…

— Какой он — Даниэль?

Взгляд Терезы потеплел.

— Он очень хороший. Умный, ласковый… — Тереза покраснела.

— Он рассказывал что-то о своём хобби?

— Вы про… колдовство и всякие такие штуки?

— Да. Про всякие штуки.

— Немного. Меня это пугало. — Она коснулась солнечного сплетения, спрятанного под сукном распятия, наверняка деревянного, дешёвого. — Я умоляла его не связываться со злом. Но Даниэль… разве его переубедишь?

— Вы ссорились?

— Нет! Я его ругала. Но это… из-за любви. Из-за страха.

— А перед тем, как он пропал? Вы предчувствовали, что он замыслил… исчезнуть?

— Да, я знала. Он твердил про какое-то место, какие-то круги… Двенадцать кругов. Не понимаю.

— Он упоминал вход? Дверь?

— Да, — удивлённо произнесла Тереза. — Щель. — Она насупила лобик, вспоминая. — «Я, кажется, нашёл щель». И он смеялся. Он был так воодушевлён. Сказал, привезёт мне сувенир из… не важно.

— Откуда, пани Туманская? Посмотрите мне в глаза.

Она посмотрела.

— Из Гадары. Знаете, как в Библии. «И приплыли в страну Гадаринскую, лежащую против Галилеи…»

— Любопытно. — Я потушил окурок о балясину. — А вам что-то говорит имя Аннелиза Кольманн?

— Нет…

— Спасибо, пани Туманская. Вы —