Трясина - Борис Айроевич Саркисов

— Я не люблю, когда обо мне несут всякую чепуху, и я вовсе не в ответе за все, что обо мне придумали и наговорили. Это вовсе не дар свыше. Любой человек может развить в себе такие возможности. Читать чужие мысли как свои собственные — талант, для этого требуется много времени тренировок и безграничного терпения. Именно посредством телепатии, телекинеза и астрологических выкладок я определил, что и когда произошло с моим сыном и создал совершенно иной образ… — Колымей натянуто улыбнулся. — Такие вот дела, господа хорошие. Теперь вы знаете слишком много обо мне, о моей затворнической жизни, а значит можете невольно навредить эксперименту. Я надеюсь, что наша договоренность не будет нарушена. Можно на вас положиться?

— Можно, — пообещал Вадим. — Но…

— Ни слова больше, — Колымей жестом попросил помолчать. — Я вам верю, поэтому раскрыл тайну Рэма. И тут ваша подмога будет как нельзя кстати — вы должны встретить Мидаса в аэропорту и препроводить его на болота. Я на это очень надеюсь. Будем кончать на этом?

Вадим чувствовал, что кое-что осталось недосказанным, и он внезапно вспомнил о шифре.

— А что если я подкину вам шараду для размышления? — оживился он. — И если вам удастся проникнуть в ее тайный смысл, то тем самым внесете свой достойный вклад в наше расследование.

— Я готов сделать все, чтобы помочь вам.

— Тогда вот вам, — Вадим подал хозяину замка бумагу с цифрами. — Этот шифр вместе с водительским удостоверением был обнаружен в кармане убитого преступника. Что он мог означать?

Колымей надел очки, вооружился карандашом и стал выписывать цифры на газете, застилавшей стол:

16, 19, 10, 17, 16, 3, 1, 16,

20,17,18,1,3,10, 20, 30,

15, 1, 10, 15, 3, 1, 13, 10,

5, 15, 16, 19, 20, 30.

Некоторое время он барабанил пальцем по столу, потом, рассмеявшись, спросил:

— Вашего напарника по расследованию зовут Осиповым?

Вадим вскинул на собеседника удивленные глаза.

— Но откуда вам известно? Я, кажется, не Называл его фамилию?

— Из шифра. Если последовательно пронумеровать буквы алфавита, а их ровно тридцать три, то мы легко прочитаем: «Осипова отправить на инвалидность». Как видите, ключ к разгадке очень прост. Выходит, ваш напарник кому-то сильно мешал?

— И еще как! — воскликнул Вадим и в знак благодарности крепко пожал протянутую руку. — Спасибо, Арсен Давидович, вы нам очень помогли.

— А сейчас идите укладываться, — сказал Колымей. — Для вас готова отдельная комната.

— Я их провожу, — предложил Игнат.

— Очень хорошо. А завтра утром пусть отправляются в город.

21

Жан открыл дверь, вошел в прихожую, заперся на задвижку, постоял, покачиваясь, и крикнул во все горло:

— Зина!

Прислушался. Квартира ответила ему молчанием. Он отбросил костыль и, волоча правую ногу, добрался до шкафа с высоким зеркалом. Увидел в нем помятое, одуревшее лицо. Сделав гримасу, щелкнул каблуком о каблук, вытянулся во весь рост и отдал честь отражению.

— Стерва ты, Маркин… Я бы таким смутьянам подвешивал на нос колокольчики, чтобы люди шарахались от них, как 6 т прокаженных… Я все равно достану тебя, голубчик…

На его губах играла холодная ухмылка.

Но что это? Вместо Маркина на него глядели другие глаза. Он резко обернулся — упершись руками в бока, словно стараясь придать своему виду больше силы и значения, в дверях стояла Зина.

— Ну, что уставилась, как баран на новые ворота? — злобно бросил Жан. — Зачем пришел?

— Чтобы поломать свой костыль о чью-то голову.

— И для этого ты ввалился в мою квартиру?

Жан выпрямился. Он был пьян не только от выпитого, но и от душевного изнурения, и ему было все безразлично.

— Теперь я не только безработный, но и преступник по милости твоей и этой грязной шлюхи Надежды. И что ты прикажешь мне делать?

— Тебе надо протрезветь, а потом можем поговорить. Давай уложу тебя спать.

Ты одна дома?

Нет.

Нового завела? — еле волоча языком, он исподлобья посмотрел на нее. — Дай-ка погляжу на него… на твою очередную жертву.

Он двинулся в спальню. Зинаида схватила его за руку и глянула на него молящим взглядом.

— Не дури, Жан, там спит мой сын.

Жан стоял-растерянный, жалкий, беспомощный. Она приблизилась, обхватила его руками, шепча какие-то слова, но он отстранил ее. Ему не нужны ни утешения, ни ласки, ни жалость. Он не достоин их потому, что проявил слабость. А ее сочувствие ему было невыносимо вдвойне. Боль его до того глубока, что ее не заглушить утешениями.

Таким беспомощным и жалким она его видела впервые. У него даже блестели глаза от проступающих слез. Он взяла его за руку.

Пойдем, я уложу тебя спать, а утром спокойненько обо всем поговорим.

Он уже не сопротивлялся, когда она повела его к дивану и уложила. Обессиленный и обмякший, он, бормоча, поведал ей о случившемся. Несмотря на боль и обиду, старался быть беспощадно объективным.

— Это единственный человек, который внушает мне желание убить его, — лепетал он, и в его голосе чувствовалось полное недомогание. — Маркин — законченная сволочь. Хорошо, если мне удастся занести над ним топор и заставить признаться во всех грехах. Для этого у меня целая неделя.

Утром Жан проснулся в полном недоумении: он лежал в чужой квартире, а рядом, положив голову ему на грудь, спала Зинаида. Что за наваждение, подумал он. Неужели я совсем потерял чувство самолюбия и притащился туда, куда обещал никогда и ни под каким предлогом не появляться?

Он попробовал осторожно высвободиться. Зинаида зашевелилась, открыла глаза, посмотрела на него и очень тихо, почти покорно произнесла:

— Жан, ты можешь меня простить?

— Нет! — он окинул ее холодным взглядом и еще более категорично бросил: — Я допустил непростительную, ошибку, что притащился к тебе.

— Я теперь все знаю.

— Дажетак?

— Ты сам вчера вечером рассказал мне. Не отказывайся от моей помощи, прошу тебя.

Он молча встал, прошел к умывальнику, ополоснул лицо водой и только после этого почувствовал, что к нему возвращается ясность мышления. Почему рай праведников, подумал Жан, лишен вечного обновления души и плоти в награду за благие порывы? Мысли снова зацепили предостерегающее изречение Завадского: «Знаешь, что нужно, чтобы работа приносила тебе радость? Взорвать изнутри всю прогнившую систему правопорядка и создавать ее заново. И набирать людей на конкурсной основе с заглядом в их души. На базе того, что мы имеем, надстраивать — еще более разваливать».

— Выпутываться буду без тебя, иначе ты снова все запутаешь, — отрывисто гаркнул он. — Мне порой кажется, что я живу в стране законченных подонков. И ты — среди них. Будь моя безраздельная власть, я