Трясина - Борис Айроевич Саркисов

и его постигла та же печальная участь. Этому беспределу, этой безумной вакханалии будет объявлен беспощадный бой. Как мэр города постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы уличить убийц и предать их имена общественной огласке, превратить город в достойное для человека место. Я предпочитаю сражаться с этим отребьем… Я чувствую то, что чувствует каждый из нас. Я с тобой, Сергей Георгиевич… Низкий поклон праху твоему, твоим свершениям! Клянусь…

Внимание Жана внезапно было прервано — в сопровождении двух оперативников из дежурной следственной группы к нему подошел старший лейтенант Игорь Аверьянов.

— Извините, капитан Осипов, — он положил руку на плечо Жана, — что в этот неподходящий момент вынужден вас арестовать.

Вадим даже присвистнул, а Жан вопросительно вскинул брови: — Как!

— Это не моя прихоть, — Аверьянов не спускал с Жана холодного испытывающего и в то же время насмешливого взгляда, отчего становилось не по себе. — Вы подозреваетесь в вымогательстве и хранении у себя дома двух унций марихуаны, а также в покушении на Маркина и Королева.

— В своем ли ты уме! — голос Жана стал резче под влиянием ярости, которую он разжег в себе. — Пошевели мозгами: зачем мне надо было желать смерти Маркину? И все остальные обвинения грубо сфабрикованы.

— Не кипятитесь, капитан Осипов, — все тем же невозмутимым голосом продолжал Аверьянов. — Мотивы имеются: только после устранения Маркина и Королева вы могли расчистить себе дорогу к креслу начальника следственного управления. Но, видно, крупно просчитались. Так, по крайней мере, указано в акте обвинения.

— Но…

— Никаких «но», — резко оборвал его Аверьянов. — Есть санкция областного прокурора. Вот глядите, — и для убедительности показал ордер на арест. — Это санкционировал Иван Гаврилович Пряхин, он же поручил мне эту процедуру задержания. Кстати, где вы были в тот вечер, когда было совершено покушение на Маркина?

— Что это — допрос?

— Известно, — в голосе Аверьянова улавливался притворно-начальственный тон, — что несколько дней назад между вами и Маркиным произошла ссора, и вы угрожали ему.

— Пойми же ты, это не убийство, а самоубийство.

— Откуда вы это взяли?

— От верблюда, — рявкнул Жан и замолчал. Он понял, что проговорился. Об этом никто пока не должен знать, тем более этот службист Аверьянов. Стоит заикнуться о предсмертном письме, как они постараются завладеть им. Поэтому сказал: — На провокационные вопросы не отвечаю. У меня будет свой адвокат, он даст исчерпывающие ответы и подотрет тебе нос.

— Вам нужен не адвокат, а волшебник, чтобы доказать вашу невиновность, — небрежно бросил Аверьянов. — Слишком тяжкие обвинения.

Жан махнул рукой в знак того, что не намерен, больше продолжать разговор. Он подошел к Вадиму, незаметно сунул ему связку ключей, предсмертное письмо Маркина и, обняв друга за шею, неслышно для остальных что-то прошептал ему. Потом вполголоса произнес:

— Ты помнишь кого мне обещали в адвокаты?

— Помню.

— Тогда действуй.

Жана усаживали в машину под аккомпанемент оружейных залпов. Они возвещали — подполковник Маркин предается земле.

Лицо Жана выражало досадную беспомощность. Он признавал свой тактический просчет: они сыграли на опережение и добились своего. У него связаны руки, а значит арестованных Рантика и Надежду наверняка оправдают и выпустят на волю, потом поступят с ними по своему усмотрению. Все будет шито белыми нитками: никому не дано право ломать уже сложившийся уклад мафиозного мира.

Машина завелась и тронулась по ухабистой кладбищенской дороге. Он увидел, как машет ему рукой Вадим. Только бы он смекнул, подумал Жан, немедленно забрать имеющиеся у него дома вещественные доказательства и спрятать в надежное место.

Жан прекрасно понимал, что выпутываться будет сложно. Слишком много обвинений повесили на него. Лишь одно из них сходится — убийство Королева, но тут ни греха, ни тем более угрызения совести он не чувствовал. Не менее беспокоил другой вопрос: будут ли приняты к сведению его аргументы этой обнаглевшей сворой преступников — творцов законного беззакония? У них — своя логика, своя религия, своя психология, своя дипломатия. У них — своя истина.

Ему остается полагаться на Вадима и, особенно, на Завадского, ждать и надеяться: только бы там, в генеральной прокуратуре, отыскался честный и неподкупный адвокат.

Через два месяца выпал первый снег.

Колымей сидел в холле возле камина, изредка подбрасывая в него сырые дрова. Огонь очага освещал его лицо. В гриме — с красным носом, крючковатым, как у попугая, сухими матовыми щеками, от которых книзу шла крашеная в рыжий цвет лохматая бородка — он был смехотворен, всем своим видом напоминал балаганного шута перед выходом на арену. Сквозь темные стекла очков Колымей наблюдал, как поленья медленно, тоскливо и надтреснуто вспыхивали и рассыпались в дымящий серо-красный пепел — они умирали в ненасытном пламени, напоследок даря хозяину замка свое тепло. Временами наступала тишина — звенящая, настораживающая, сковывающая волю, энергию. Он сумел подавить в своих воспоминаниях горечь, но печаль и глубокая нежность к счастливым минувшим дням остались. Шестьдесят дней ожиданий не принесли ничего утешительного — Кассандру так и не дождался. Но она жила и всегда будет жить в его сердце, несмотря ни на что.

Прошлое всплывало как в тумане, но туда все пути заказаны. Зато по воле провидения у него есть, настоящее и будущее: судьба отпустила еще десять лет жизни…

Он не сводил глаз с раскаленных углей. Некоторые поленья разгорались с трудом, но огонь побеждал их сырость. Они медленно оседали, заливаясь смоляными слезами, рождая новые язычки пламени. Ему вдруг показалось, что тлеющие головешки в сиянии сизого огня — лица людей с черными отверстиями ртов, которые, искажаясь, бранят его за безучастное созерцание происходящего. «Не раскисай, Колымей, — шипели они. — У тебя еще много долгов, но мало времени. Беги отсюда, беги прочь от всего, что держит тебя здесь. Беги, коль слышишь зов дочери. Ты должен, ты обязан отыскать Кассандру, возвратить ее в свой призрачный мир — в свою среду обитания. Без нее нельзя возвращаться. Иначе тебя ждет проклятие, страшная ночная пустыня одиночества и собственной вины…»

Колымей вышел во двор.

Небо своим цветом напоминало яркоглаженный свинец. Редкие порывы ветра кружили снежинки, застилая ими маленький островок в болотном царстве. Миражное солнце скрывалось за клочьями тумана.

Нахлобучив поглубже меховую шапку, подняв каракулевый воротник мешковатого пальто и уйдя в него с головой, он бойко направился к тропке и вскоре скрылся в ее изгибах.

Над одичавшйм замком, запорошивая все вокруг, кружили серебристые снежинки.