Трясина - Борис Айроевич Саркисов

подобно ясному небу, глаза, большие и выразительные, пленительный овал лица, плавные движения, нежная улыбка… Можно ли забыть их, хоть раз прикоснувшись к ним взглядом? Неужели она решилась на отчаянный шаг и ушла в болота?

— Но как ты, отец, мог допустить это? — с укором спросил Мидас.

— Сын мой, она внушила себе, что ты не вернешься, что ты пленец темными силами и предан казни.

Мидас почувствовал, как его вот-вот охватит холодная дрожь. И он изрек:

— Я прибыл сюда с миссией, как полномочный представитель галактической цивилизации, чтобы открыть метафизическую суть бытия, и что я встретил? Пока ничего, кроме полупримитивной расы, ошибок истории и времени. Теперь я знаю, что Земля опоясана Хаосом — пожирающим всех и наводящим страх. Даже такое пленительное создание, как Кассандра, обречено на медленное и кошмарное увядание. Ваша опасность — в недооценке опасности. Такое уже было в мирах Галактики. Там погибали от того, что не знали, как противостоять мощному натиску темных сил. Погибали невинные, чудесные создания… Но что, отец, на самом деле толкнуло Кассандру на такой роковой шаг?

— Она вбила себе в голову, что вы родные брат и сестра, а предаваться любви двум близким по крови считается грехом.

— Выходит, что она права, — с грустью произнес Мидас. — Ведь во мне течет твоя кровь?

Колымей понял, что дальше отпираться не имеет смысла, что настал час откровения.

— Я долго скрывал от Кассандры тайну ее происхождения. Все двенадцать лет… Язык не поворачивался, чтобы признаться… — Колымей вытер рукавом холодный пот со лба. — Перед тем, как поселиться на болотах, я взял из детского приюта десятилетнюю девочку Нину. Удочерил, дал новое имя — Кассандра. Потребовалось несколько углубленных сеансов гипноза, чтобы стереть ее память, приобщить к рисованию, научить хорошим манерам, подарить ей красочный мир воображения. Все эти годы я оберегал ее от напастей. Но… Недавно она подслушала мой разговор со следователем, из которого узнала, что ты мой сын. И ее как подменили — стала резкой, замкнутой. Очень боюсь, что она ушла в болота… Такую попытку она однажды делала, ноя вовремя подоспел… Бедное мое дитя… Ну, скажи, Мидас, как мне надо было поступить? Я знал, что для нее, ипохондрика от рождения, такое неожиданное известие равносильно страшной трагедии.

Наступило долгое молчание. Чтобы выйти из него, Колымей решил сменить тему разговора.

— Должен признать твою прозорливость, — произнес он. — Великие умы планеты источали немало умственной энергии, чтобы познать ясную, доходчивую формулу бытия. Идей было много, но они не в полной мере вязались с закономерностями общественного развития.

— Полно, Колымей, ты же знаешь как этого добиться. Я успел познако-миться с твоей концепцией — в ней все соответствует представлениям Центральной галактической власти. Не скрою, там все данные о жизни планет накапливаются в гигантских компьютерах, позволяющих корректировать действия для общего блага миров. Вас относят к расе, обитающей на окраине малоосвоенной Галактики. Побывав здесь, я убедился в точности наших расчетов: вы на грани тяжких испытаний и катаклизмов. И все-таки, смею заметить, при всех негативных процессах сумма земных знаний позволяет решиться на переустройство. Не революционное, не дай Бог, а плавное, от многоформационного общества к единому планетарному. Что для этого нужно? Волеизъявление. Для начала хотя бы наиболее развитых стран. Почти все это есть в твоих научных изысканиях, а значит не так уж Безнадежно будущее Земли.

— Вот именно, — согласился Колымей, — у человечества накоплено достаточно знаний, чтобы свернуть на истинный путь развития.

— Для этого надо пересмотреть свое отношение к планете. Именно к планете, а не ее составляющим территориям, не вариться в узконациональных и религиозных предрассудках. Нужны, если хочешь, психотропные средства, воздействующие не столько на нервную систему, сколько на направленность ума. Они — в воспитании с измальства. Известно, что любой общности разумных индивидуумов свойственны бесконечные попытки к постижению непостижимого, стремление приблизить себя к Абсолюту, который, в свою очередь, недоступен, как сама Вселенная с ее бесконечными тайнами, но люди обязаны усилием разума и умозрения шаг за шагом приближать себя к нему, так как другого пути к совершенству в природе просто не существует.

— И девизом должен стать — «Моя планета — мое отечество», — продолжил мысль Колымей, вспомнив свой недавний разговор с Игнатом.

— Вот-вот, я же говорю, что тебе это известно. С молоком матери ребенок должен впитывать в себя любовь к планете. От вашего официального понятия патриотизма до мракобесия — один шаг, оно — дуло пистолета, направленное в самого себя. Надо утвердиться в мысли: люди приходят и уходят — Земля остается, человек смертен — Земля вечна. А что вы имеете на самом деле? Истерзанную на мелкие кусочки планету, где государства огорожены друг от друга частоколом с вооруженной до зубов охраной. Это, мягко говоря, кощунство. Есть процессы и явления, которых не прикрыть никакими границами. Можно ли оградить радиацию, вирусы, водные и воздушные пространства, миграцию животных, пернатых, насекомых? Можно ли, в конце концов, ставить преграды на пути экономики, экологии? Этот перечень можно продолжать и продолжать. Все это решается только в планетарном, глобальном масштабе. Кстати, именно этого ты не учел в своей концепции о всемирном тяготении к единению, отчего не смог точно воспроизвести формулу бытия.

Мидас порылся в карманах, достал какие-то записи.

— Вот тебе, Колымей, — и он протянул бумаги. — Вникни в суть эти формул, которые я набросал во время своей земной одиссеи, дешифруй и растиражируй, чтобы они дошли до сознания каждого, стали стимулом для сплачивания людей в своем тяготении к миру и согласию.

Это были сложные формулы. В них — закономерности, основанные на строгой логике. Колымей спрятал записи в карман.

— Сегодня же изучу.

А сам подумал: не спешит ли Мидас покинуть планету? Ведь эти записи — своего рода завещание землянам. Неужели ему так не терпится уйти в свой мир? А Кассандра? Ах, если бы не ее исчезновение, все могло быть иначе.

— Теперь ты видишь, отец, какое общество вы построили? Общество абсурда. Ты решил противостоять ему всеми фибрами своего умозрения и… И что ты получил взамен? Звание отверженного ученого, эдакого чудака-неудачника. Но почему ты запер себя здесь, изолировался от общества?

— Тут долго объяснять. Скажу коротко: там у меня было все, кроме свободы, здесь — ничего, кроме свободы.

42

Было без четверти двадцать, когда Жан притормозил машину напротив одноэтажного кирпичного здания. Это угловатое сооружение старой постройки, обнесенное решетчатой оградой, хорошо просматривалось при уличном освещении. Свет горел только в одном окне.

За оградой стоял микроавтобус. Жан обратил внимание на задние колеса. Шины имели