Трясина - Борис Айроевич Саркисов

Перехватив ее взгляд, Жан спросил:

— Сильно переживаешь?

— А как же? Он ведь по натуре был неплохим человеком. Что же касалось его грубости, то я на нее не обижалась.

— Да, жаль…

Жан даже не предполагал, что за газетами проведет весь день. На гипотетические размышления наводил свежий номер «Городских новостей», больше напоминавший криминальную хронику. Он, несомненно, снова Всполошит город, вновь разгорятся слухи, домыслы, пересуды.

Сперва привлекла заглавная статься на первой полосе — «Ему доверил народ»: об избирательной кампании и безоговорочной победе на выборах в мэры города Константина Сергеевича Зотова. Здесь же была тиснута, фотография: лицо сухое, серьезное, в очках. В тексте значилось: заме-ститель Карпухина, теперь уже бывший. Пели дифирамбы новоиспеченному хозяину города и другие областные и городские газеты. Журналисты как бы состязались в эпитетах и штампах. Говорили на все лады о привер-женности Зотова идеалам благочестия и гуманизма, подавали эти качества как нечто бесспорное: Константин Сергеевич участник различного рода благотворительных деяний, удостоен почетных дипломов, грамот, инициатор бесплатных обедов для малоимущих, прекрасный семьянин, обожает в детей, для чего постоянно таскает полные карманы конфет, чтобы убла-жать малышей… И до того расхваливали, что не только Зотов, но и любой, даже отпетый мошенник, мог возомнить себя таковым — защитником народных интересов, радикальным реформатором, истинным демократом.

На этой же полосе — заметка «Убит подполковник Маркин». Особенно увлек Жана последний абзац: «Как сообщил в редакцию областной прокурор И. Г. Пряхин, экспертиза установила, личность подозреваемого, но в интересах следствия имя его не разглашается…» Трудно поверить, что буквально за день раскрыто тягчайшее преступление. Мол, знай наших! Сам же Осипов терялся в догадках: что это — очередная уловка или попытка успокоить общественность?

Чтиво под громким названием «Переполох, окутанный тайной» — на второй полосе. Ничего не скажешь, Зюзин сработал оперативно, но почему-то ограничился пересказом тех лиц, с кем беседовал на тарной базе. Ни слова о криминале, о головорезах, деятельностью которых руководили все те же Карпухин и Зотов. У Жана невольно возникла мысль: Зюзин куплен, пляшет под чужую дудку.

За окном уже смеркалось.

Вадим так и не появился.

Настроение было пакостное после чтения газет. Пугающая тишина, какой-то вакуум. Преступники не на шутку рассвирепели, должно быть замышляют очередной подвох.

Поразмыслив, он поднялся, включил свет и позвонил домой. Никто не отвечал. Тревога усилилась. Уж больно сильно все закружилось-завертелось, и тут Зинаиду нельзя оставлять одну. Успокоил себя тем, что сегодня пятница, а в этот день она обычно засиживается на работе допоздна.

Позвонил в фотоателье. Трубка ответила монотонными гудками. Раз… два… три… семь… десять… Наконец завибрировали специфические звуки, послышался знакомый голос — усталый, грустный, подавленный:

— Фотоателье слушает.

— Ты ли, Зинаида? — спросил Жан.

Трубка замерла. Наконец послышался ответ:

— Да, заказ готов, можно забирать.

Некоторое время спустя со двора управления Осипов вывел машину и погнал ее туда, откуда получил сигнал тревоги.

41

Бабье лето, окрасившее окружающую природу легким багрянцем, снизошло на болота во всей своей красе. Дневное солнце распалилось после череды пасмурных дней с нудными моросящими дождями, бросив свои жгучие лучи на пригорок.

Полина, одетая в яркий оранжевый свитер, стояла у цветника, с которым успела сродниться. Она любила возделывать клумбы, радоваться, озирая цветы, напоминавшие ей детство и юность в глухой ставропольской глубинке, куда вдруг потянуло неистовое желание. Кончилась ее болотная эпопея. Об этом напоминали вещи, уложенные с вечера — они были выставлены в беседке.

Колымей расхаживал по внешнему двору с горьким сознанием предстоящего расставания. Парадный костюм, кепка, натянутая на глаза, грим делали его карикатурно смешным. Подошел Игнат и положил свою широкую ладонь на плечо профессора.

— Прости, мой верный друг, — тихо произнес он.

— Что ж, поезжай, желаю тебе всего доброго. Ты ведь не нанимался ко мне в собеседники или соратники.

— Не обижайся…

— Ты волен поступать так, как подсказывает тебе внутренний голос, — не скрывая грусти, лепетал Колымей. — А я… Я десять лет прожил здесь одиноким узником, проживу еще столько же.

Колымей проверил, все ли необходимое прихватил в дорогу. Нащупал в кармане ключи, деньги, платок и латуневую пластинку. Пальцы невольно скользнули по выпуклым знакам, и в его сознание неожиданно вмешалось Провидение. Мидас! Он на пол пути к болотам… — Казалось, он слышит его учащенное дыхание, его слова, его шаги…

— Извини, Игнат, — дрогнувшим голосом проговорил Колымей, освобождаясь от грима, — но нам придется попрощаться здесь.

— Как?

— Так нужно, — ответил профессор. — Обстоятельства резко изменились. Игнат не стал настаивать: раз Колымей так решил, значит есть на то веская причина.

— Что ж, давай прощаться.

Сказав эти слова, Игнат о особой теплотой заключил друга в крепкие объятия. Даже Полина, та самая, которая всегда со скрытой иронией относилась к причудам хозяина замка — невысокого, щупленького человека с непричесанной бородкой и большими выразительными глазами, даже она чуть не всплакнула, глядя на расставание друзей. Остановившись у тропинки, она снова обернулась и поднесла к глазам платок — в них больше не было ни лукавства, ни раздражения. Послав Колымею прощальный поцелуй, она помахала ему рукой. Потом ее массивная, почти монументальная фигура вместе со своим благоверным скрылась из поля зрения.

Физическое ощущение одиночества усилило в Колымее чувство полной беспомощности: впервые за много лет пребывания на болотах он был всеми покинут.

Он возвратился в беседку, сел на скамейку. Достав из кармана пластинку со знаками, он сжал ее в кулаке, выставил руки на стол и зарылся в них с головой.

К вечеру Мидас уже валился с ног от голода и усталости. На штанинах и плаще налипла грязь, ноги ободраны до крови, тело иссечено от истязаний. Он чуть не увяз в слепом лабиринте болот, а когда выбрался на твердую почву и увидел знакомые низкие ступенчатые стены полуразрушенного храма и цилиндрическую верхушку башни, из которой тускло струился свет, понял, что тут его ждут.

Встреча заметно прибодрила Колымея. Зная в общих чертах о приключениях, выпавших на долю Мидаса, он не стал докучать его расспросами, а сразу отвел в комнату, уложил в постель, затем на подносе принес обильный ужин.

— Надо восстановить силы, — он кивком указал на поднос. — Поешь, отдохни, а уж потом поговорим.

— Спасибо, отец, — мягко произнес Мидас, отпивая кофе. — Только не уходи, побудь со мной. Скажи, где Кассандра?

Пришлось поведать о печальной судьбе дочери. Мидас был крайне огорчен. Он так надеялся снова увидеть ее, заключить в свои объятия, согреть своим теплом. Ее образ выпукло запечатлен его памятью: голубые,