Трясина - Борис Айроевич Саркисов

— А ты исключаешь, что твой Колымей тронут умом?

— Я долго размышлял о неординарности этого человека. И знаешь к какому заключению пришел? Может это показаться вздорным, но в его странностях проявляется гениальность. Много лет назад он открыл астро-номическую формулу, способную предвидеть и предсказывать будущее. Что-то вроде Нострадамуса. И он неизменно верил своему открытию.

— Это ведь чистейшей воды абсурд. Как могут уживаться в одном человеке две души?

— Пойми, Рэма уже нет в природе: он умерщвлен, однако дух, я бы сказал высший дух, оживил его плоть, и мир получил точную копию Рэма в лице Мидаса.

Жан скорчил гримасу. Было видно, что его пробирает раздражение от этой абстрактной темы, но он сдерживался только потому, чтобы поддержать разговор.

— И куда делась эта мистическая плоть, этот феномен, созданный талантом твоего Колымея?

— Никто не знает. Предполагаю, что он направился к «Грязным прудам», к своему крестному отцу. Ты можешь в это поверить?

— Поверю, если собственными глазами увижу Рэма или Мидаса. — натянуто улыбнулся Жан. — Скажи, что делают люди, желая придать мистическому событию общественную огласку?

— Обращаются в газету.

— Вот именно, — оживился Жан и взялся за телефонную трубку. — Этим и придется заняться.

Он позвонил в редакцию Зюзину и поведал ему о сенсации, зная, что журналисты падки до нее. Тот пообещал завтра же с утра отправиться на базу и, если это подтвердится, то порадует читателей новой историей о покойном Рэме, тем более, что эту тему он постоянно держал под своим контролем.

— Если этот Зюзин не куплен, чего нельзя исключать, — заметил Жан, то он сможет наделать шуму, который будет нам на руку.

— По крайней мере, хуже не будет, — согласился Вадим и неожиданно спросил: — Признайся, но только откровенно: ты считаешь, что Маркин виноват во всех наших бедах?

— А что?

— Я начинаю думать иначе. И логика тут элементарная. Давно нет секретарши Наташи, почти неделю в отключке был Маркин: появлялся, запирался в кабинете, уходил с работы рано, ни до чего ему не было дела вплоть до убийства. Он перестал требовать отчеты, даже мое монетное дело, которое я раскрутил и собирался преподнести ему ложную версию, он ни разу не вспоминал. Так вот… Тем не менее, каждый твой шаг по-прежнему прослеживается кем-то, карпухинцам известно все, что ты думаешь и делаешь. Вероятно, есть кто-то другой?

Жан похлопал друга по плечу:

— Ты слишком увлекся мистикой, вот тебе и кажется, что за нами шпионят фантомы.

— Как знать, — скорбно вздохнул Вадим.

38

38

Колымей не решался браться за письмо, чувствуя, что там горькая и разящая правда. Он боялся слов, в которых немой и суровый упрек Кассандры.

Игнат молча смотрел на друга. Тот ходил по комнате, скорее машинально, чем осознанно, стараясь думать о происшедшем, точнее, разобраться в нем, но в мозгу царил хаос. Ему хотелось остаться со своими бедами наедине. Игнат понимал это, и тем не менее продолжал сидеть и следить за чародеем.

— Я не мог дать ей счастья… не мог сделать ее счастливой, — бубнил Колымей эти слова, как молитву, как заклинание, — не мог найти рецепт от ее горького разочарования. Ее мечты рухнули, она отделилась от меня… Я хотел уберечь ее…

— Ложью? — назидательно бросил Игнат.

— Хотя бы…

— Хотя бы! — перекричал его Игнат. — Читай, я хочу знать, что там написано.

Колымей снова развернул исписанные листочки.

«Не ищите меня, я исчезаю в никуда, — начал он, остановился по середине комнаты, достал из халате платок, протер им свои влажные глаза и продолжил. — Вера в отца, которая была для меня священна, испарилась, как призрачная дымка над нашими болотами. Наступило грубое пробуждение. Я поражена предательским ударом е спину и, кажется, вмиг вышла из детства, повзрослела, случайно подслушав разговор отца со следователем. Из него я узнала, что он всю жизнь ловко утаивал от меня тайну моего происхождения, что мой возлюбленный не кто иной, как мой родной брат. Эта убийственная новость унизила меня, и с этой минуты я потеряла прежнее уважение к отцу. Ему казалось, что делает мне добро, но оно обернулось в трагедию моего сердца. И это в то время, когда явилась и окрепла во мне любовь — любовь пылкая, страстная, вечная, с которой я готова была окунуться в омут блаженства, захватить ее с собой хоть на небеса или в преисподнюю. Словно привидение, Мидас бесшумно прокрался в мое сердце и остался там навсегда. Я была проникнута дикой страстью, безумным экстазом, и жизнь рисовалась в светлых, восторженных тонах, я пыталась отразить ее на холсте своего воображения — в нехитрых, но вполне осознанных и прочувствованных этюдах. И каждый раз, вспоминая своего единственного избранника, я словно входила в магические врата созерцания.

Знал ли Мидас, что мы. с ним родные по крови? Думаю, нет. Потому что мне не раз чудилось, как его проникновенный голос звал меня все эти дни. Я выбегала из дома во внешний двор, всматривалась в болота, обшаривала весь замок, но никого не находила. И чувство одиночества обрушилось на меня, сковало все мое существо: я одна, без отца, без моего возлюбленного… Совсем одна. Я не знала, кем в сущности являлся Мидас, из какого4 мира он пришел, и вообще существовал ли он на самом деле или был выдуман мной. И все-таки он постоянно присутствовал рядом: я слышала его дыхание, видела его глубокие, карие глаза, околдовавшие меня, слышала его тихий, ровный, нечеловеческий голос, и я больше не могла вырваться из этих чар. Я не верю в провидение, между тем могу поклясться, что он был здесь, рядом… Все время, пока он находился в отъезде, я сходила с ума от ревности, что он забыл про меня. Да, я не могла представить себя без него, хотя сумрак моей души сгущался, я подспудно сознавала, что живу под влиянием чьего-то гипнотизма.

Сколько слез я пролила в этот печальный день! Правда, на какое-то время мое доверие к отцу возвратилось, но не надолго. Оно улетучилось, когда я вспомнила о своей матери. Теперь, думаю, что и ее он выдумал, чтобы утешить меня ложью и вызвать во мне смирение и сострадание… Она явилась ко мне ночью, я звала ее: «Мама! Мамочка» — и она предстала передо мной в огненной накидке, будто была соткана из пламени, но лицо ее было отрешенным, чужим, лишенным материне, кой чувственности. Я падала перед ней на колени, умоляла обнять меня, свое родное дитя, но она не одарила